Книга Цветы барбариса, страница 18 – Стелла Майорова

Не запирать же ее одну в квартире. Ну а как?

Оставил на табурете возле дивана йогурт с ложкой и записку: “На сервисе. Дождись”.

Чего ей тебя ждать-то? Блин, еще немного и опоздаю. Бросил на нее быстрый взгляд и ушел, захлопнув дверь.

Утро в мастерской начинается с щелчка.

Щелчок замка, хриплый скрип ворот, запах вчерашней пыли и холодного железа. Пустой бокс пахнет, как всегда: отработкой, остывшим металлом и чутка — кофейным порошком из автомата, которому сто лет в обед.

Я прихожу первым. Всегда так.

Тишина, как в соборе.

Скинул куртку, включил свет над рабочим столом. Ветошь — влево, ключи — вправо.

Головки на месте. Щетка медная — на крючке. Мой порядок.

Сегодня на подъемнике был старый “Опель” — под замену стойки.

Работа несложная, но требует терпения. Я люблю такое. Руки заняты, а голова чистая. Но не сегодня.

Проснулась?

А если уйдет?

А вдруг простыла? Нужны лекарства? Какие, блин?

Я чувствовал вину за то, что смотрел на нее. Слишком долго. Вчера и сегодня. Вину перед собой. И перед Янкой. Внутри все скребло. Как закисшая шаровая — каждая поворотка отзывалась скрипом по позвоночнику.

Затянул верхний болт — резьба не пошла с первого раза. Сухая, упрямая, как назло. Обычно я бы просто отпустил, взял метчик, прочистил и забыл.

Но сегодня я как клапан давления без сброса. И я сорвался.

— Да чтоб тебя, — зарычал сквозь зубы и швырнул сраный ключ на верстак. Тот загремел, отскочил, чуть не падая на пол.

Все внутри пульсировало, гудело, будто кто-то вставил вместо сердца бензонасос, и тот качает не кровь — ярость. Давно я так не терял контроль.

Опустился на корточки, схватил метчик, и вогнал его в резьбу резко, почти вслепую. Чистил с усилием — будто это не металл, а его глотка.

С какой животной яростью он колотил ее ногами.

Во рту словно была пыль с болгарки — горько и сухо. Я чувствовал, как пальцы ныли от напряжения, суставы грелись. Но не остановился.

— Мразь, — выдохнул тихо, почти беззвучно.

Ключ снова оказался в руке. Болт пошел — наконец-то. Затянул до упора. Даже чуть дальше, чем надо. Скрипнул. Да плевать.

Толик выглянул из-за “Ниссана”:

— Ромыч, ты чего там?

— Работай, — ответил ему, не оборачиваясь. Голос был сиплый, почти хрип.

Он молча вернулся к глушку своей японки.

А я снова был один на один со своей головой. С яростью, которая не отпускала — как болт, закисший к чертовой матери в мертвой резьбе. С женщиной внутри, которая выворачивала меня наизнанку. Она расковыряла мне нутро. Непонятная ни хрена. Взорвала мне мозг. Что с ней делать? По-хорошему, держаться подальше и все тут. Но не могу же я вышвырнуть ее, когда она по сопли в дерьме? Вот я влип.

— Ромыч, ты че как из подкапотного пространства вылез? — Димон хлопнул по плечу, лыбился. — Морда будто мотор без шатуна.

Я не сразу ответил. Шмыгнул носом, кивнул. Вот же придолбались.

— Нормально, — сплюнул на бетон и размазал кроссовком.

Он ушел, перекинулся парой слов с Толиком у компрессора. Я снова был один.

Закручивал гайку. Плавно, как надо. По резьбе. По себе.

В голове снова она.

Мать твою, я будто и не ушел утром из дома.

Варя

Я проснулась не как в романтическом кино.

Больно. Больно. Больно.

Тело ныло. Боль была тупая, вязкая, стекающая по внутренностям, как медленно пролившийся кипяток.