Книга Цветы барбариса, страница 127 – Стелла Майорова

Руки были вечно в трещинах, ногти синие, ладони в бельевом крахмале. Иногда пальцы почти не разгибались, а кожа саднила от хлорки.

Отдельная линия — дезинфекция. Там белье для ШИЗО и карантина. Работали в перчатках, масках. Запах: хлорка, потом горячая ткань, потом ничего: нос переставал чувствовать.

Рабочий день с восьми до шестнадцати. С перерывом на обед. В комнате отдыха облезлая скамейка и чайник, которому сто лет.

Разговоров мало. Все знают, что лучше молчать. Работай и не спрашивай.

Вернулись в отряд — ужин, проверка, личное время до отбоя. Кто-то читал, кто-то писал письма. Кто-то просто смотрел в потолок.

Раз в неделю баня. Два раза в месяц звонок. Раз в два месяца свидание, если повезет.

Жизнь по секундам. Все по распорядку. Все строго.

И главное правило: не выделяйся. Не лезь.

Там, внутри, ты или принимаешь правила, или ломаешься.

Я выбрал первое.

Я не жаловался. Жаловаться, все равно что трахать свою боль в лицо. Бесполезно и тошно.

Я звонил только матери. До суда вообще не связывался с ней, пусть бы думала, что я в Питере. Но дело было громкое, она узнала от знакомых тут же.

На свидании я едва ее узнал. Постарела. Из-за меня.

И плакала так сильно.

Когда день совсем тянул кишки, я писал.

Письма.

Ей.

Хотя знал: не отправлю, не буду ломать ей жизнь. Да и куда слать-то?

Она пошла дальше. А я остался на месте.

На дне.

Но писал.

Потому что иначе рванет.

«Варька,

Сегодня был дождь. Даже тут он идет. Но существует только каплями на решетке. И не пахнет озоном. Дождь здесь пахнет ржавчиной и мокрым бетоном. Тень от решётки ложится на пол клеткой, будто в неё заперт даже дождь. Ты бы, наверное, сказала: «вот так драма, Ромашка». Я все еще помню, как ты произносишь это слово. Кажется, оно живет у меня под ребрами».

И я все еще помнил ее пальцы у меня на груди.

Вот и жил.

Слушал, как замки щелкали. Как кто-то орал на коридоре.

А внутри было тихо.

Пугающе тихо.

Потому что все, что шумело во мне, я отдал ей.

И теперь внутри была пустота.

Как отработанный бак.

Варя

Солнце било в стеклянную витрину мягкими, золотистыми пятнами. Пахло краской и свежей стружкой: я заканчивала покраску стоек, привинтила полки. Cдирала малярный скотч с окон и думала: почти все. Магазин оживал. Мой магазин. Моя новая жизнь.

«Цветы барбариса» — вывеска уже висела. Желтые буквы. Все было светлым, теплым, уютным, как я когда-то мечтала.

Из распахнутой двери доносился запах реки, теплый, живой, с ноткой ила и солнца. Осень приближалась, и Питер вдруг стал родным.

Я переехала. Осталась. Выжила.

В обед сбежала за кофе в небольшую кофейню на углу. Села у окна, прислонилась виском к стеклу. Телефон был в руке, не для общения, скорее привычка. Я давно уже никого не искала в списке контактов. Никого не ждала. Отпустила.

Палец листал ленту новостей автоматически, пока не замер.

Заголовок. Фото. Имя.

«Роман Липский признан виновным в убийстве крупного столичного бизнесмена Марка Ермолаева. Приговор: 6 лет колонии общего режима. Подсудимый полностью признал вину».

Я не почувствовала, как выронила бумажный стакан. Горячий кофе обжег ладонь, потек по колену, но я не шелохнулась.

Как это?

Дыхание сорвалось. Мир накренился. Сердце взвыло как раненая собака.