Книга Цветы барбариса, страница 102 – Стелла Майорова

— Ты охуел?! — зарычал он и кинулся на него.

Удар.

Андрей отлетел на стену. Рома ударил снова. В живот, в челюсть. Тот захрипел, но Рома не остановился. Каждый удар как раскат грома. Андрей захлебывался. Пытался разогнуться, но Рома схватил его за грудки и впечатал в стену:

— Вернешься — ноги переломаю. Гнида.

Я обхватывала себя руками, дрожала, лицо горело от тяжелого кулака. Я не сводила глаз с Ромы. Он был злой, дикий.

— Пошел вон, — прорычал он.

Андрей, спотыкаясь, почти выкатился за порог.

— Я с тобой еще не закончил! — уже на площадке он обернулся и ткнул в меня пальцем.

— Закончил, закончил, нахер пошел! — Рома захлопнул дверь.

Я дышала часто, неровно. Щека пульсировала, будто под кожей взорвался осколок. Рома шагнул ко мне.

— Порядок? — его голос был хриплым, рваным. Он аккуратно, но настойчиво повернул мою голову, осмотрел щеку. Его пальцы были горячими, ладонь дрожала.

Я глянула на него сквозь слезы и кивнула. Он стиснул зубы. В глазах пульсировало бешенство, мокрое, дикое, звериное.

— Пошли, — рявкнул. Дернул за руку. Я споткнулась о собственные ноги и пошла следом. Он втащил меня на кухню, усадил на стул, хлопнул морозилкой, вытащил пакет замороженных овощей, обмотал в полотенце и прижал к моей щеке. Холодило кожу, но внутри жгло.

— С ним ты тоже спала?

Я опустила глаза. Молча. Горло сжало, как хомутом.

— Ой, блядь… — он рвано выдохнул. Разочарованно, будто я снова все испортила. — Это никогда не закончится, да?

Он откинул голову и покачал ею, как будто кто-то ударил его под дых. Глаза были стеклянными. Впервые за все это время мне стало по-настоящему стыдно за свою жизнь. Хотела бы я быть другой. Для него. Ветеринаром, например.

— Сколько их таких? — он нервно хмыкнул. — Десяток? Два?

— Не твое дело, — обиженно выплюнула я, не поднимая головы. Сердце колотилось. Хотелось спрятаться от его удушающего взгляда.

— Я спрашивал уже. Тогда ты соврала. — Он приблизился, навис. — Спрошу еще раз. Что ты сделала?

Я сжалась вся внутри. Стала крохотной. Как в детстве, когда отец орал за разбитую чашку, а я пряталась в шкафу и надеялась исчезнуть.

Он не имел права. Но я устала. Устала бояться. Врать. Прятать осколки под ковром.

И я вылила на него всю правду. Без прикрас. Без оправданий. Словно плеснула в лицо кипяток. Все как было. Пусть с этим делает теперь, что хочет.

Он слушал. Молчал. Даже когда я закончила, не шевельнулся. Тишина резала по ушам, будто кто-то включил на максимум белый шум.

Я теперь была ему противна. Чувствовала каждой порой.

Изнутри рвался нервный смешок, истеричный, горький, выжженный. Но я проглотила его. Пусть хотя бы сейчас я буду тихой. И взрослой.

Он отошел от меня. Встал у окна, уперев напряженные ладони в подоконник. Пальцы побелели. Вся его спина была как один зажатый нерв.

Я смотрела и смотрела на него. Пока не поняла очевидного: он не справится. Со мной и моим дерьмом. Этот порядочный милый мальчик сломается подо мной.

Никто не справлялся. Почему вообще решила, что он вывезет?

Он дает тебе ложную надежду на хорошее и настоящее. Ты разрушаешь его.

Никто не в выигрыше.

Тебе надо его отпустить.

Я стиснула пальцами край стола.

— Иди.

Он не шевельнулся, все так же смотрел в окно.

— Иди, Рома.

Я уперла мокрые глаза в неподвижный силуэт. Черт, я так не хотела прощаться с ним.