Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 37 – Дарья Милова

— Как ты себя чувствуешь сегодня, Ева? — наконец спрашивает он, спокойно, как будто мы встретились на чашку чая.

— Нормально, — отвечаю, опуская взгляд на свои руки. На ногте трещинка, цепляется за подлокотник. — А вы?

Он слегка улыбается краем губ. Не так, как улыбаются вежливые люди. Так, будто я только что сказала что-то о нём, а не просто вернула вопрос.

— Я здесь не для того, чтобы говорить о себе, — мягко отрезает он. — Ты знаешь, зачем тебя прислали?

— Да, — вздыхаю. — Чтобы вы сделали из меня примерную дочь.

— А ты хочешь быть примерной дочерью?

Я поднимаю глаза. Его взгляд не отводится. Чистый, прозрачный, но в нём есть что-то… цепкое.

— Нет, — говорю честно.

Он откидывается на спинку кресла, сцепляет пальцы.

— Хорошо. Значит, мы можем говорить о том, кем ты хочешь быть на самом деле.

Я нервно усмехаюсь.

— Вы не испугаетесь?

— Я редко пугаюсь, Ева.

— А если я скажу, что хочу быть человеком, который никому не принадлежит? — бросаю я, проверяя его реакцию.

Астахов чуть наклоняет голову, как будто рассматривает редкий экспонат.

— Никому… или просто не твоему отцу?

— Разницы нет, — отрезаю я. — Я устала быть чьей-то собственностью.

Он медленно, почти лениво проводит пальцами по подлокотнику кресла.

— Твоя мать… говорила почти то же самое, когда я встретил её в первый раз.

Моё сердце на секунду сбивается с ритма.

— Вы… знали её?

— Мы… работали, — отвечает он, и в его голосе нет ни капли смущения. — Она была необычной женщиной. Я видел в ней то, чего никто другой не видел.

— И что же вы видели? — спрашиваю, но внутри уже всё колется, будто мне лучше не знать.

Он улыбается чуть шире, но без тепла.

— Потенциал.

Это слово проскальзывает в моей голове, как лезвие.

— Потенциал для чего?

— Для влияния. Для силы. Для того, чтобы стать тем, кем она могла быть… если бы позволила себе.

— И что с ней стало? — я прищуриваюсь.

Он не отвечает сразу, а потом медленно произносит:

— Она сделала свой выбор.

В голове гул, как перед грозой.

— И вы хотите, чтобы я… тоже сделала какой-то выбор?

— Я хочу, чтобы ты поняла, — он наклоняется вперёд, его голос становится ниже, тише, — что твой выбор уже делают за тебя. И если ты не начнёшь играть — ты будешь пешкой.

— А если я уже играю? — выдыхаю я.

В его взгляде появляется что-то опасно-одобрительное.

— Тогда тебе нужно правильное партнёрство.

— Например? — я прищуриваюсь. — Что именно нужно, чтобы выжить в моём окружении?

Астахов чуть склоняет голову, как будто обдумывает, стоит ли отвечать прямо.

— Контроль. Но не только над другими, а прежде всего — над собой. Над реакциями, эмоциями, импульсами.

— А если я не хочу всё это контролировать? — я опираюсь локтем о подлокотник. — Если мне нравится быть… неудобной?

— Тогда ты должна понимать, к чему это приведёт, — его голос тихий, почти ровный, но в нём слышится предупреждение. — Каждый выбор несёт последствия.

Я усмехаюсь, но внутри что-то цепляется за его слова.

— Вы говорите так, будто я играю в шахматы.

— Ты играешь, — спокойно отвечает он. — Просто не всегда понимаешь, кто твой соперник.

Он смотрит на меня пристально, не моргая, и от этого взгляда хочется отвернуться. Но я не отвожу глаз.

— И что мне делать?

— Решить, чего ты хочешь на самом деле. И кем готова стать ради этого.