Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 36 – Дарья Милова

Он не договаривает. Только сжимает сильнее, двигается быстрее. И я понимаю — он тоже на пределе.

Моя спина выгибается. Внутри всё сжимается, натягивается до грани, и…

— Вадим, — шепчу. — Я… не могу…

— Можешь. — Он почти рычит. — Со мной можешь всё.

И в следующую секунду я теряю себя.

Оргазм взрывается изнутри, будто ломает каждую клетку. Я стону, срываясь в крик, не стесняясь, не думая, просто отдаваясь ощущению. Вадим ловит меня, держит крепче, прижимает, будто не отпустит даже тогда, когда всё закончится.

Он приходит в следующее мгновение. Резко. С глухим выдохом у самого уха. Тело его напрягается, и я чувствую, как волна прокатывается сквозь него.

Мы остаёмся сплетёнными. Горячими. Без остатка.

В его дыхании — тяжесть, в моей груди — тишина после шторма.

Я лежу, ещё чувствуя, как сердце бьётся в висках, как кожа пульсирует там, где его руки держали меня так, будто я — единственное, что он собирался удержать в этой жизни. Воздуха мало, мысли спутаны.

— Боже… — выдыхаю, и голос предательски дрожит. — Что мы сделали?

Мой взгляд цепляется за его лицо, такое близкое, слишком близкое. — Если отец узнает… он нас убьёт.

И тут меня накрывает другая мысль — холодная, как лёд. — Камеры. Они же видели, что я пошла в твою комнату.

Вадим даже не моргнул. Только чуть прищурился, и в глазах блеснул тот опасный огонь, от которого у меня внутри снова становится жарко.

— Не беспокойся за камеры, Лазарева. — Его голос низкий, уверенный, будто вопрос уже решён. — А вот за то, что было между нами…

Он наклоняется ближе, так, что я чувствую тепло его дыхания у губ.

— Решает одно. Теперь ты — моя.

Его слова падают на меня, как цепь.

Теперь ты моя.

Я смотрю на него, и внутри всё рвётся на части. Часть меня хочет ударить его, крикнуть, что он не имеет права так говорить. Другая — готова согнуться под этим весом, потому что от него невозможно уйти.

— Ты думаешь, можешь просто… сказать это, и всё? — мой голос звучит тише, чем я хочу. Слишком тише.

— Я не думаю, — он отвечает слишком спокойно. — Я знаю.

Его взгляд цепляется за моё лицо, скользит ниже, туда, где на коже ещё горят следы его рук. Я машинально подтягиваю простыню, как будто это может вернуть контроль, который я давно потеряла.

— Если отец узнает… — начинаю я, но он перебивает:

— Он не узнает. Не потому что ты спрячешься. А потому что я этого не допущу.

Я не знаю, почему эти слова звучат не как защита, а как приговор.

Он встаёт с кровати, двигаясь спокойно, словно у нас впереди вечность. И всё же в каждом его движении — намёк на то, что эта вечность будет принадлежать ему.

Я остаюсь сидеть, сжимая простыню в руках, и понимаю страшное — в его «моя» нет ни капли фигуральности. Это не игра, не метафора. Это — факт.

И что-то внутри меня шепчет: ты даже не хочешь этому сопротивляться.

Вадим здесь не просто мужчина, он как стихия: давит, захватывает, ломает контроль, и его «ты моя» звучит как приговор и клятва одновременно.

Кабинет Астахова пахнет кофе, кожей и чем-то ещё… дорогим, но не притворно. Большое окно в пол, свет режет глаза, хотя снаружи пасмурно.

Я сажусь в кресло напротив него. Он не суетится, не записывает ничего сразу. Просто смотрит. И это раздражает больше, чем если бы он начал засыпать меня вопросами.