Книга Пышка. Невинная для кавказца, страница 11 – Айрин Лакс

Гостья.

Я сглатываю ком в горле. Смотрю в его темные глаза и понимаю: это не забота.

Это контроль. Он говорит «гостья», но его тон, его взгляд, его власть надо мной кричат: пленница.

Просто пленница, про которую пока не решили, что с ней делать.

Беру стакан дрожащими руками. Вода расплескивается, но я делаю глоток. Потом еще один.

Холод обжигает горло, немного приводит в чувство.

— Мой брат... — шепчу я, поднимая на него глаза. — Это он? Тот, кто сгорел? Скажите мне!

Тамерлан смотрит на меня долгую, бесконечную секунду. Потом разворачивается и идет обратно к столу.

— Не знаю, — бросает через плечо, садясь в кресло. — И ты не узнаешь, пока не успокоишься. Пей давай. И оденься. Провоцируешь мужиков! — говорит как будто с укором.

А между прочим, сам меня раздел!

— Одевайся. За мной, гостья! — командует.

Я не гостья, нет…

Я — пленница этого кавказца.

Алена

Я натягиваю футболку, ткань мешком обвисает на мне, чуть ниже попы.

Ноги передвигаю с трудом. Они ватные, не слушаются, будто не мои.

Юбка остается при мне, а трусы…

Боже, я только на улице вспомнила, что оставила трусы в его кабинете!

На фоне того, что я узнала — или не узнала, а только додумала, — все остальное кажется неважным.

Какая разница, есть ли на мне трусы, если брат, единственный родной человек, возможно, лежит сейчас в морге обугленным куском мяса?

Я даже не сопротивляюсь, когда меня выводят из номера и ведут к машине.

Зачем? Все бессмысленно.

Рыпаться, кричать, просить — бесполезно. Эти люди делают, что хотят. А я просто тряпичная кукла, которую переставляют с места на место.

— Притихла, Сахарная?

Голос доносится будто издалека. Я поднимаю глаза и понимаю, что мы уже в машине.

Тихо урчит мотор, за окном мелькают огни.

Внедорожник мчит по направлению к трассе.

Я сижу на заднем сиденье, пристегнутая ремнем, хотя даже не помню, как сюда попала.

Сколько прошло? Час? Два? Я потеряла счет времени.

Впереди, за рулем, силуэт Тамерлана. Широкие плечи, темный затылок, уверенные руки на руле.

Мы едем куда-то в горы — я узнаю этот серпантин, ту самую дорогу, которой меня везли сюда.

Только сейчас в другую сторону? Или глубже?

Я путаюсь в направлениях.

Куда он меня везет?

— Что вы хотите от меня услышать? — спрашиваю тихо, едва ворочая языком.

Губы потрескались, во рту сухо, несмотря на выпитую воду.

В зеркале заднего вида мелькает его взгляд.

Мрачный, тяжелый.

Он впивается им в меня, и я отворачиваюсь, не выдерживая этого взгляда.

— Правду.

— Какую? — горький смех вырывается сам собой. — Я приехала отдохнуть в отель, впервые за… впрочем, неважно за сколько лет! Вы сначала ворвались в мой номер, напугали до полусмерти, а потом меня похитили прямо на улице, приставив нож к боку! И мой брат, возможно, мертв, сгорел в машине, и это, наверное, тоже вы! Вы виноваты!

Я задыхаюсь. Слова вылетают пулеметной очередью, я не взвешиваю и не раздумываю, просто говорю!

Просто выплескиваю боль и ужас последних часов.

Он молчит. Дает мне выговориться, потом спрашивает спокойно, будто о погоде за окном интересуется:

— Опознать сможешь?

Мир останавливается.

Опознать? Его? Антона?

Того, кто ревел у меня на плече после похорон?

Того, кто пропадал месяцами, но всегда возвращался, с цветами и подарком, потому что знал — я жду?