Книга Пышка. Невинная для кавказца, страница 13 – Айрин Лакс

Тамерлан хмыкает. Коротко, жестко.

— Ты всегда веришь в сказки, Сахарная? В курсе, что настоящие версии не такие добренькие? Что добро и зло — понятия относительные?

Он замолкает. Машина несется сквозь ночь, разрезая темноту фарами. Я жду продолжения, но он молчит. Думает о чем-то своем. А когда снова открывает рот, его голос звучит глухо:

— Иногда добром считается всего лишь наименьшее из зол. Запомни это.

Я смотрю на него в зеркало, пытаясь разглядеть хоть что-то за этой маской спокойной жестокости. И эти слова врезаются в память, въедаются под кожу, остаются со мной.

Наименьшее из зол.

Что для него добро? Что для него зло?

И где в этой системе координат нахожусь я?

Алена

Особняк внезапно вырастает из темноты монолитной громадой на фоне звездного неба. Высокие стены, кованые ворота, которые бесшумно открываются перед нами, и длинная подъездная аллея, обсаженная кипарисами.

Место мрачное, но красивое.

Величественное и пугающее одновременно.

Под стать хозяину, от которого у меня — мурашки по коже.

Внутри просторный холл, каменный пол, теплый свет бра, огромная люстра под потолком.

Пахнет деревом, немного огнем от камина и восточными пряностями. Тамерлан идет впереди, я плетусь сзади, путаясь в его футболке, которая болтается на мне как балахон.

Он останавливается у лестницы, поворачивается ко мне. Смотрит сверху вниз, и я снова чувствую себя букашкой под микроскопом.

— Твоя комната на втором этаже. Третья дверь направо. Можешь ходить всюду, за исключением моего кабинета, спальни и подвала.

Выдав это, снова продолжает путь с невозмутимым видом.

Я слушаю и чувствую, как внутри закипает безотчетная злость, как порыв от отчаяния.

Срабатывает защитный механизм — дурацкий и детский, но неудержимый.

— А что в подвале? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Скелеты в шкафах? Комната Синей Бороды? Там припрятаны тела предыдущих пленниц?

Я поражаюсь собственной дерзости. Глупо, конечно.

Но уже поздно!

Кавказец тормозит так резко, будто в стену врезался. Я не успеваю среагировать и влетаю прямо в его спину — носом в лопатки, грудью в стальные мышцы.

И все.

Воздух кончается.

Пряный, терпкий мускус его кожи.

Теплая ткань рубашки под щекой. Железная неподвижность тела, которое даже не качнулось от моего удара.

Я замираю, прижавшись к нему, и не могу сделать вдох.

А потом он резко разворачивается.

Теперь мы стоим лицом к лицу. Слишком близко.

Он нависает надо мной, огромный, темный, и я, немаленькая девушка, чувствую себя лилипутом перед Гулливером.

Его глаза в полумраке холла кажутся черными безднами.

— Много болтаешь, Сахарная, — голос тихий, вкрадчивый, от которого мурашки бегут табунами. — Так и хочется взять и заткнуть твой ротик. Чем-нибудь подходящим.

Он наступает. Я делаю шаг назад, потом еще один. Моя спина упирается в прохладную стену.

Тупик.

Он подходит вплотную. Поднимает руки — и я вжимаюсь в стену, зажмурившись, но он не прикасается.

Просто роняет обе ладони на стену по бокам от моей головы.

Я в ловушке. В клетке из его рук и мощного тела.

— Говори, что хочешь. Остри. Но ответь мне на один вопрос.

Я открываю глаза. Смотрю в его темные зрачки и тону.

— В 202-м номере только шлюхи останавливаются, — выдыхает он мне в лицо. — Это все знают. Местные, постоянные, администраторы. Все. Так как ты там оказалась, Сахарная?