Книга Одна на двоих. Золотая клетка, страница 122 – Бетти Алая

Никакого секса. Никаких страстей. Только тепло.

Тепло двух потерянных душ, нашедших друг в друге причал в кромешном аду.

— Он бы одобрил, — вдруг тихо говорит Мурад в темноте. — Знаешь? Одобрил бы нашего малыша. Был бы чертовски счастлив.

Слеза, первая за много дней, горячая и соленая, скатывается по щеке и впитывается в ткань его футболки. Прижимаюсь к его груди, слушая ровный стук сердца.

— Я знаю, — шепчу я. — Знаю.

И засыпаю. С мыслью, что завтра, возможно, будет не так больно…

Яна

Утро. Солнечный свет режет глаза, будто хочет добить то, что не смогли сделать огонь и боль.

Сижу на краю кровати в той самой просторной спальне Мурада и пытаюсь надеть носок. Просто носок.

Но пальцы не слушаются, дрожат, и одежда выскальзывает из рук. Меня накрывает.

Словно прорывает плотину. Сначала просто тихая дрожь, а потом рыдания. Громкие, надрывные, выворачивающие наизнанку.

Слезы текут ручьями, соленые и горькие. Их так много! Кажется, я плачу за всю ту неделю, что провела в ледяном оцепенении.

— Янка. Эй, родная.

Мурад тут как тут. Его сильные руки обнимают меня, прижимают к груди. Я упираюсь лбом в его плечо, чувствуя тепло кожи сквозь тонкую ткань рубашки.

— Всё, моя девочка, всё выплесни, — его голос, тихий, хриплый. — Держать в себе — только хуже.

Но я не просто плачу. Во мне просыпается что-то дикое, темное, яростное. Ярость, что копилась все эти дни, и теперь ей нужен выход.

— НЕТ! — кричу и с силой отталкиваю Мурада. — НЕТ!

Отшатываюсь. Рукой сметаю хрустальную вазу с тумбочки. Она с грохотом разбивается о паркет, осколки летят во все стороны. Следом книги, рамка с фотографией. Я переворачиваю журнальный столик.

— ЯНА! — Мурад пытается поймать меня, но я изворотлива, как дикий зверь в ловушке. Бью его кулаками по груди, по плечам. — Успокойся!

— ОТСТАНЬ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! — кричу, и в голосе слышен визг, полный непереносимой боли. Горцев пытается перехватить мои руки, я впиваюсь зубами в его запястье. Чувствую вкус крови, слышу сдавленный стон. Но Мурад не отпускает. Терпит. Просто держит меня, принимая на себя весь ураган.

Постепенно силы покидают меня. Ноги подкашиваются, и я обмякаю в сильных объятиях, снова рыдая, но теперь уже тихо, безнадежно. Боль, настоящая, живая, пришла на смену онемению. Словно закончилась та самая душевная анестезия, и теперь все нервы оголены.

— Всё, детка, всё, — Мурад опускается на пол вместе со мной, усаживает меня к себе на колени, как ребенка, и укачивает. — Так и надо. Так и надо. Скорбь — это нормально. Боль — это нормально. Терять любимых невыносимо. Я знаю.

Он одной рукой достает телефон, набирает номер.

— Алло? Да, всё в порядке. Скажите, какое успокоительное можно на раннем сроке? Нет, не для сна. Просто… чтобы немного успокоить эмоции. — Он слушает, кивает. — Понял. Спасибо.

Вешает трубку и смотрит на меня. Его запястье в крови, на щеке красный след от моих ногтей.

— Прости, — выдыхаю, чувствуя жгучий стыд. — Я не хотела.

— Ничего, милая, — Мурад проводит большим пальцем по моей мокрой щеке. — Меня и не так били. Главное, что ты вернулась ко мне.

Когда более-менее прихожу в себя, мы спускаемся вниз. Мурад ведет меня под руку, будто я хрустальная. И тут к парадной подъезжает служебная машина. Из нее выходят двое в строгих костюмах. Следователи.