Книга Мое имя Морган, страница 7 – Софи Китч

Я любила отца, как только способно было любить мое крохотное детское сердечко, и потому не колебалась:

— Обещаю, отец.

— Я вернусь к тебе, – сказал он твердо, хотя его голос дрожал, как тогда в башне, во время разговора с матушкой. – Ко всем вам. Но пока я не вернулся, – он поднял к небу палец, – Иезавель твоя и только твоя. Уверен, ты поймешь, что для нее лучше всего.

Хлопнув меня по рукам чуть ниже плеч, будто я была одним из его рыцарей, он встал, и мы снова обратили лица к небесам, и отцовская ладонь лежала на моем плече, как рыцарский доспех. А сапсаниха по-прежнему поднималась все выше и выше, на головокружительную высоту, не останавливаясь, пока не превратилась в черную точку высоко над нами.

В тот же день, позже, отец уехал.

Крики моментально разбудили меня, не знаю, как сестры умудрялись под них спать. В моей комнате стояла почти полная тьма, лишь угольки в очаге испускали слабое пульсирующее свечение, от луны – такой яркой, когда я засыпала, – теперь остался только намек, скрытый облачной пеленой. Я соскользнула с кровати, приоткрыла дверь и выбралась в пустой коридор. Голосов больше не было, слышалась только далекая суета, но я отчетливо помнила прозвучавшие слова: «Приехал герцог; открывайте ворота».

Отец отсутствовал чуть больше трех недель и, конечно, направился прямиком к своей жене. Супружеские покои находились в южной части замка с видом на море, и самый быстрый путь туда вел по извилистой лестнице для слуг, которая была тут, неподалеку. Взбегая по ней, я хотела лишь бросить один быстрый взгляд, чтобы убедиться: отец вернулся в Тинтагель, он жив и здоров.

На последней ступеньке я помедлила, остановленная внезапным ощущением чего-то нехорошего, витавшего в воздухе, подозрительной тишиной, разлитой в верхнем коридоре: так задернутый полог отсекает кровать от всего мира. Незастекленное окно напротив было пустым и темным, за ним почти не слышался извечный рев моря. Здесь двигался только легкий туман, его прядь кралась вдоль подоконника и стелилась по стене, будто живое существо. Озадаченная, я шагнула вперед, но отшатнулась от звука приближающихся шагов.

В нескольких футах от меня я увидела фигуру и бросилась вперед. Сердце билось где-то в горле.

— Отец! – крикнула я. – Иезавель высидела трех птенчиков.

Я знала, эти слова заставят его обратить на меня внимание. Он действительно обернулся – широкие плечи чуть дрогнули, будто одежда натирала ему кожу. Может, так оно и было: путь от Димилиока по жаре и пыли неблизкий, а до этого отец неделями сражался. Невыразительные голубые глаза оглядели меня с необычной суровостью, ухмылка исказила сумрачные черты.

— Иди в постель, малявка, – бросил он.

Голос был низким, отцовским, но с чужими интонациями, я никогда не слышала, чтобы отец так уничижительно обращался хоть к человеку, хоть к зверю. Тонкая прядь тумана ползла по полу, лениво обвиваясь вокруг его ноги в доспехе.

Я бросилась по спиральной лестнице обратно в свою комнату, а в ушах звенел его рык.

Еще не прозвучал рассветный колокол, когда я проснулась, вспомнила обо всем и тут же метнулась все по той же лестнице к покоям матери.

— Морган! – проговорила матушка, когда я скользнула в приоткрытую дверь. Одетая в шелковое домашнее платье небесной голубизны, она уже встала и лучилась довольством. – Милое дитя, тебе пора научиться стучать.