Книга Стать Равной, страница 128 – Ника Летта

А на тот вид одиночества, в котором существо остаётся наедине не с криком, а с пониманием.

Шиардан сидел у стены, опираясь затылком о холодный металл. Левое плечо всё ещё ныло после импульсной сетки, по рёбрам проходили тупые вспышки боли, а в правой кисти до сих пор жила фантомная тяжесть рукояти.

Нож.

Он не смотрел на собственную руку уже несколько часов. Не потому, что боялся увидеть кровь. Крови давно не было. Потому что в памяти рука всё ещё была не его. Если бы он сорвался сам, всё было бы проще. Больнее — да. Позорнее — возможно. Но проще.

Имелась бы вина с чёткой формой. Имелся бы выбор, совершённый в слабости. Имелась бы граница, за которую он зашёл сам.

Тогда можно было бы назвать себя чудовищем. И на этом закончить.

Но он не выбирал. Его телом воспользовались. Рука пошла вперёд раньше мысли. Нож вошёл раньше ужаса. И именно это превращало случившееся из преступления в нечто ещё более омерзительное.

Осквернение.

Для вирасса связь не была красивой метафорой. Не была удобной поэтической условностью. Не была “эмоциональной близостью” в примитивном эрханском смысле. Связь значила, что другой проходит внутрь твоей природы. Что его боль не просто видна — она входит. Что его страх не просто считывается — он меняет ритм твоей крови. Что уязвимость становится общей не по договорённости, а по факту.

Именно поэтому вирассы так яростно берегли право на резонанс. Не из нежности, а из понимания цены. Связанный мужчина не имел права первым стать угрозой своей женщине.

Это было ниже бесчестья. Ниже провала. Ниже слабости. Это было нарушением самой конструкции.

Шиардан закрыл глаза. И сразу увидел её.

Не лицо сначала. Нет. Руку на животе. Пальцы, сжимающие ткань, в которой быстро расходится кровь. Отшатнувшееся тело. И взгляд в котором плескалась далеко не ненависть. Лучше бы ненависть.

В её глазах было то, что вирасс не должен видеть у своей женщины никогда. Страх не перед миром. Не перед врагом. Не перед системой.

Страх перед ним.

Шиардан медленно выдохнул сквозь зубы и упёрся затылком сильнее в стену, будто металл мог вбить эту память обратно в кость. Не мог. Резонанс не позволял забывать.

Он всё ещё чувствовал её — далеко, глухо, с перебоями, как через толщу воды и металла. После ранения связь не оборвалась. И это было почти отдельным видом пытки.

Если бы она умерла, он бы знал. Если бы разрыв случился окончательно, в нём уже была бы та пустота, о которой старые вирассы не говорили вслух. Но пустоты не было. Значит, она жива. И именно это не давало ему развалиться до конца.

Жива.

Слово было жалким утешением. Низким. Почти недостойным. Потому что между “жива” и “в безопасности” лежала пропасть. Между “жива” и “простит” — ещё одна. Между “жива” и “я имею право хотя бы смотреть в её сторону” — бездна, которую он пока не умел даже измерить.

Шиардан медленно опустил голову. Волосы упали на лоб. На коже всё ещё стоял слабый запах антисептика и боевого поля. Его лечили. Быстро. Качественно. Без участия. Как чинят то, что ещё можно использовать.

Плечо зашили. Нервную дугу в районе ключицы стабилизировали. Ввели препараты, чтобы снизить вероятность повторного отката. Проверили контур. Сняли поверхностный слой резонансного шума.

Но главное не убрали. Он всё ещё был небезопасен. И он знал это не умом, всем телом. Слишком хорошо. Потому что где-то внутри, под виной, под ужасом, под болью, теперь жило ещё одно чувство — новое, мерзкое в своей точности.