Книга В 45 я влюбилась опять, страница 19 – Ольга Тимофеева

Поднимаю голову. Встречаюсь взглядом с его. Глаза цвета мокрого асфальта после дождя — глубокие, непроницаемые, чуть хмурые.

Его взгляд медленно сползает с моих глаз к губам. И в этой секунде заключено все. Время замирает, а между нами возникает какое-то непонятное напряжение. Густое, опасное, как перед грозой.

Слышала как-то, что передние сидения — это как трон в маленьком королевстве. Для него и для нее. И рядом с королем должна сидеть только одна — та, с кем ему легко молчать и говорить одновременно.

Машина ровно гудит, укачивает всех внутри. На заднем сиденье девочки перешептываются, их голоса сливаются в мягкий фон. А я притянута ремнем безопасности и молча сижу рядом с Иваном Андреевичем.

В груди все стянуто тугим узлом, горло пересохло, и пальцы крепко держат сумку на коленях, вдавливая ногти в ткань. Эта небольшая боль немного возвращает в реальность, как якорь посреди бурного моря.

Что там произошло? В квартире?

Этот вопрос будто записан на заезженной пластинке и не дает расслабиться.

Щеки горят, вспоминается момент, когда я уткнулась в его широкую грудь. Неуклюжий порыв, который ощущается сейчас как странный шаг в пустоту. Тепло, которое исходило от него, так и осталось где-то внутри. Плечи до сих пор помнят, как он осторожно коснулся меня, словно боялся напугать. Даже теперь кажется, что от его прикосновений становилось легче.

И это его "Маш..." Три коротких звука, как удар. Невольно губы плотно сжимаются, а внутри, будто от его голоса, опять все горит.

Маш. Совсем не Марья Андреевна, не "вы", даже не "Марья". Просто Маш… Как будто так меня называют часто. Как будто между нами и должно быть это слово — простое, теплое, будто уже давно наше.

Живот вдруг сводит теплой волной, дыхание становится сбивчивым, плечи немного напрягаются.

Украдкой бросаю взгляд на его отражение в стекле.

Сильный, надежный, будто скала. Такой человек наверняка притягивает внимание. Интересно, есть ли у него кто-то или он один?

В животе что-то сжимается, тепло расходится по телу, как от крепкого объятия. Тяжелый пуховик на коленях кажется лишним, но я сижу неподвижно. Вроде бы это просто нервы, но ощущение странной энергии от его присутствия не уходит.

Машина подскакивает на выбоине, и это движение будто толкает сердце сильнее. Ладони влажные, спина липнет к сиденью, тело выдает все то, что я не хочу признать.

Это просто реакция. Просто последствия того, что я пережила.

Но попытки убедить себя рассыпаются, как горстка песка.

— Папа, а правда, что Марья Андреевна плакала? — вдруг раздается сзади голос Милы.

Тело напрягается, словно кто-то тронул открытый нерв. Щеки пылают, в груди снова сжимается.

Иван не отвечает сразу. Я краем глаза вижу, как он крепче берется за руль. Его руки — сильные, уверенные — будто способны удержать не только машину, но и все вокруг.

— Виолетта, — наконец звучит его голос, ровный, сдержанный. Воздух в салоне становится спокойнее. — Мы же договорились: взрослые обсуждают свои дела сами.

— Ну ладно, — бурчит она, и девочки возвращаются к своему шепоту.

А я? Я глубже откидываюсь на спинку сиденья, пытаясь сделать хоть один ровный вдох.

Спасибо.

Спасибо, что он просто здесь. За то, как он молчит с уверенностью, которая кажется правильной. Но расслабиться все равно не получается.