Книга В 45 я влюбилась опять, страница 18 – Ольга Тимофеева

Коридор встречает меня пустотой и ощущением будто стены сжались, став уже и выше, как в давящем кошмаре. Потолок покрыт потеками сажи, которые, будто темные слезы, стекают вниз. Вдоль стен — следы от воды, грязно-серые полосы, оставленные пожарными шлангами. Линолеум вспучился от тепла, обугленные края кое-где торчат вверх, будто рваные раны.

В углу, под слоем пепла, виднеется кроссовок Мишки — его любимый, с зелеными полосками. Один. Второго не видно, наверное, сгорел или затоптан. На вешалке обгоревшие куртки.

Кухня встречает обугленными шкафчиками, которые словно выдохнули свои последние остатки силы. Стекло окна треснуло, рамы почернели от копоти, а от занавесок остались только черные лоскуты.

Иван Андреевич стоит в дверях, дает мне время оглядеться. Виолетта и Мила молча заглядывают в квартиру, не решаясь ступить внутрь.

— Вот что бывает, если не соблюдать технику безопасности, — тихо говорит Иван, обращаясь к дочкам.

Да. И Косте еще влетит за это. Вчера я просто была то ли в шоке, то ли в трансе от всего этого, но сегодня картина как никогда ясная.

Из нашей комнаты забираю железную коробку Кости. Она обуглилась сверху, но, возможно, то, что было внутри уцелело. В шкафу лежат стопками обуглившиеся вещи. Если перебрать, может, что-то и осталось.

Я забираю чудом уцелевшую нашу общую фотографию с мальчишками и Зевсом, когда он был еще котенком. Угол фотографии почернел, но лица уцелели. Мне нужна какая-то точка опоры.

— Здесь страшно…. — Виолетта озирается, шепчет, будто боится потревожить тишину.

— А что у них нет огнетушителя? — спрашивает Мила.

Я вытираю слезы, чувствую, как мои руки дрожат.

— Не все думают, что может случиться пожар. Люди считают: это где-то далеко. Вот вам реальный пример, почему важно быть готовыми ко всему, — Иван чуть хмурится, но отвечает спокойно.

Хоть и жестко, но он прав. Я не думала, что это может случиться со мной.

— Виолетта, Мила, подождите нас в коридоре, — голос Ивана Андреевича звучит ровно, но с той ноткой, которая не оставляет места для споров. Девочки молча кивают и, переглянувшись, исчезают за дверью.

Я остаюсь с ним в комнате.

— Марья Андреевна, — он зовет меня, и в его голосе нет привычной строгости. Только спокойствие. Только уверенность. — Все обойдется, — продолжает он, голос низкий, спокойный, будто его уверенность может вытянуть меня из этой пропасти. — Просто нужно время.

Я пытаюсь что-то ответить, но слова застревают в горле. Вместо этого слезы наворачиваются на глаза, а затем обрушиваются лавиной. В груди комок, руки дрожат, и я больше не могу сдерживаться. Сдаюсь.

Закрываю лицо ладонями и сваливаюсь в истерику.

— Марья Андреевна, — его теплая ладонь ложится мне на плечо, уверенно, но бережно. Так страшно одной со всем этим справляться. Так страшно… Что я разворачиваюсь и утыкаюсь лицом в его грудь. Ткань его толстовки грубоватая, пахнет снегом, чуть влажным воздухом и чем-то мужским, надежным.

— Марья… Андреевна… — держит меня, позволяя выплакать все, что рвется наружу. — Марья… — не отталкивает и ждет. — Маш…

Маш.… Вдруг слышу я, и мое сердце сжимается от неожиданности. От него этого звучит так тепло и мягко. Иван произносит мое имя так, будто пробует его впервые. И в этом звуке — что-то сокровенное, что-то, что не дает мне отстраниться.