Книга В 45 я влюбилась опять, страница 17 – Ольга Тимофеева

— На улице холодно, не стойте, как столбы. Берем лопаты и чистим снег. Мишань, ты в ту сторону, Костян, — ты к воротам. Девчонки вернутся, у нас тут порядок будет.

— Михан, — подначивает брата, — это называется эксплуатация детского труда!

— Эксплуатация — это когда мама одна за всех пашет, — вмешиваюсь, — а вы даже посуду убрать не можете, — парирую, натягивая перчатки. — А это… жизнь. Снег уберете — мышцы окрепнут, кровь по венам разгоните. Сплошная польза, хуже точно не станет. Потом отожметесь пару раз — и здоровы будете, — подмигиваю.

Чистим втроем снег.

— Костя, — обращаюсь к старшему, размашисто перекидывая снег в сторону. — Ну, рассказывай. Что это за эксперимент у тебя такой был?

Он сначала молчит, потом бурчит:

— Да ничего особенного… Простой опыт. Марганец, фольга… Я хотел посмотреть, как реакция пойдет.

— Реакция? — интересуюсь, словно говорим о погоде. — И что хотел увидеть?

— Ну…. тепло, химическую реакцию. Это же интересно! — в голосе слышится оправдательная нотка.

Я киваю, подкидывая следующий ком снега на сугроб.

— Интересно, согласен. Только вот, Костя, для экспериментов, особенно таких, нужно место, оборудование и... мозги. Дом — не лаборатория, а твоя кухня — не кафедра химии. Тут не поджигать надо, а думать, что и где делаешь.

Костя застывает на секунду, потом ворчит:

— Да я все нормально делал. Не первый раз. Не думал, что потолок загорится.

— Тебе нормально, а маме вашей теперь что делать, после твоего нормально? Представляешь, что там в квартире? А она одна. Как собираетесь ей помогать-то?

Ближе к пяти приходят мои мамочки из родительского комитета с двумя огромными сумками-баулами.

— Марья Андреевна, это вам, — ставят возле доски и устало выдыхают.

— Мы понимаем в какой вы сейчас ситуации, все потеряли, вот собрали вам... у кого что было.

— Знаем, как вам сейчас тяжело.

Я киваю, сжимая пальцы так, что ногти впиваются в ладони.

— Спасибо вам. Это… — в горле сразу образуется ком, — да не надо было….

— От старших детей осталось, новые пока дорастут… А вам нужнее сейчас.

— Спасибо, больше.… - я неловко прикладываю пальцы к губам, чтобы не расплакаться.

— Смотрите, тут, — раскрывают одну сумку, — рубашки, теплые свитера, пара джинсов, а тут — детская куртка, ботинки.

Все ношеное, но чистое и аккуратное. Вещи, которые кто-то бережно отобрал, будто передавал частичку своей доброты. Пахнут чужим домом, чужим порошком, но в этот момент они для меня становятся ценнее, чем новенькие вещи с ярлыками.

Сама когда-то собирала одежду в Красный Крест. Выбирала аккуратно, чтобы не было потертостей, зашивала порванные швы. Тогда думала, что помогаю, и не знала, что сама когда-нибудь окажусь на месте той мамы, которая достанет из пакета чью-то куртку.

— Марья Андреевна, — звонит Иван Андреевич, — я вас жду на стоянке. Мила там внизу должна еще быть.

— Иван Андреевич, а вы бы не могли подойти к школе, — снова приходится его просить. — Мне тут родители собрали для мальчишек одежды две сумки, боюсь, не донесу сама.

Моя квартира встречает нас запахом гари. Сразу бросается в нос — едкий, горький, будто выедает все внутри. Запах горечи. Удушливый привкус утраты. На мгновение я задерживаюсь на пороге, от того что сердце сжимается до боли.