Книга Запасные крылья, страница 88 – Лана Барсукова

— Что?

— Почему уклоняемся? Или ты не уважаешь товарища Штрауса?

Зина глупо улыбается, боясь признаться, что не знакома с этим товарищем.

— Пойдем! После антракта билеты уже не проверяют. Главное, морду кирпичом сделать. У тебя это получится. – Он опять почему-то смеется.

И вот они сидят рядом. Ковбой периодически достает фляжку и глотает из нее, не морщась. Зине он не предлагает. Но она и без того пьянеет быстрее его. На сцене полуголые женщины, одетые в страусиные перья, высоко задирают ноги, обнажая тонкую полоску трусов, покрытых чем-то блестящим. Громкая музыка придает им кураж, и всем в зале весело и немного похабно. И его рука, которая скользит по ее бедру, кажется неотделимой от возбужденного восторга, пронизывающего этот вечер.

Рука твердая, жаркая, жесткая, по-хозяйски лезет под юбку, раздвигает ноги, но Зина вспоминает, что на ней панталоны с начесом, потом шерстяные колготы и рейтузы с катышками. Она как ужаленная откидывает его руку и тут же пугается, что он может обидеться и не повторить свои приставания.

— Пойдем! – говорит Зина.

Так они оказываются у нее в комнате, на кровати с панцирной сеткой и круглыми набалдашниками. До утра он еще три раза спрашивает, как ее зовут, и она приходит ему на помощь:

— Как резиновую куклу с дыркой в боку.

Такой ответ его устраивает, и, напевая: «Любовь такая – глупость большая», он проваливается в сон. Утром Зина наслаждается картиной своего почти счастья. Изголовье кровати перегораживает окно, отчего оно кажется укрытым решеткой, и Зина мечтает о пожизненном заточении в камере на двоих – она и Ковбой. За окном каркают, словно откашливаются, вороны, то ли осуждая, то ли завидуя.

Зина хочет оборвать на этом воспоминания. Забыть, как он искал свои трусы, суетливо приговаривая: «Ни хрена себе, как меня с искусства повело! Спасибо, Штраус, удружил, твою мать». И как быстро убежал, извинившись напоследок. И как потом при встрече делал вид, что не узнает Зину, в чьей отнюдь не резиновой душе он проделал дырку, сквозь которую навстречу Полярной звезде вылетели незримым облачком радость и надежда.

Через девять месяцев родился сын Женька. Дыра затянулась, жизнь наладилась. Зина бухнулась в материнство со всей страстью женщины, которая наконец-то нашла того, кому нужна ее любовь. Покупала ему самые дорогие игрушки: машинки, конструкторы, пистолетики. Только фигурки ковбоев были под негласным запретом, их никогда не было в его детской коробке.

И еще она никогда не варила ему гречневую кашу.

Женька рос смышленым ребенком. Зинаида с ее неполным средним образованием ходила на школьные родительские собрания как на самые радостные праздники. Садилась на первую парту и степенно, по-купечески, выкладывала перед собой крупные руки с вздувшимися венами.

Идея того, что прилюдная критика может нанести урон психике ребенка, еще не получила массового распространения. Балбесов чихвостили так, что их родители горели от стыда, как грешники в аду. После публичной порки переходили в раздаче победных слонов. Называли тех, кем школа гордится. В первых рядах шел ее Женька. Особенно усердствовала математичка, приписывая ему исключительные способности и разглядывая его мать с настороженным любопытством. Грубо сколоченная фигура, обвисшие брыли на дряблом лице. Дешевая кофточка обтягивает отвисшую грудь. «А еще говорят, что от осинки не родятся апельсинки», – вздыхала про себя математичка, вспоминая своего сына, не отличающего параболу от гиперболы.