Книга Запретная роль, страница 108 – Оксана Хващевская

И все они были, в общем-то, недалеки от истины. Маша переживала. Оставаясь одна в своей спальне, она плакала в подушку. Но утром, когда готовила Катюше завтрак или качала на руках Сашеньку, улыбалась, шутила, смеялась и выглядела безмятежно-спокойной. Она не могла позволить себе показаться перед дочками заплаканной, грустной или больной. Катюша, которая была искренне привязана к Гордееву, часто спрашивала, почему они уехали из Санкт-Петербурга и отчего дядя Антон не живёт больше с ними. Маша, конечно, ссылалась на занятость Гордеева, не зная, как рассказать маленькой дочке правду, где найти слова и как объяснить.

Маша отпустила Антона, но сердцем была всё ещё с ним. Цветы, подарки и драгоценности, которые время от времени доставлялись курьером, красноречивее любых слов говорили о том, что и он помнит. Да и могло ли быть по-другому? Ведь между ними были столько всего и всё это невозможно было просто перечеркнуть или стереть из памяти. Но встреч с Антоном девушка не искала. Ни разу после расставания они больше не встречались.

Гордеев, конечно, бывал в Минске, и, безусловно, он приходил в их квартиру, чтобы увидеть дочь и навестить Катюшу. Со слов старшей дочки и её няни, она знала, что не единожды он увозил их к себе в отель или же просто гулял вместе с ними в парке, недалеко от дома. Конечно, и в финансовом плане мужчина был очень щедр, оплачивая няню и домработницу, все коммунальные платежи текущие расходы, а также ежемесячно переводя на счёт Лигорской внушительную сумму денег. Они ни в чём не нуждались, и пропадать на съёмках недели напролёт у Маши не было нужды. Но сидеть в стенах этой огромной роскошной квартиры, снова и снова возвращаясь мыслями к счастливому прошлому, где был Антон, она не могла. Её ранил каждый пост Елизаветы Аверьяновой. сердце всё так же жгло от ревности и невозможности что-либо изменить. Она смеялась и позировала перед камерами, принимая приглашения и посещая всевозможные мероприятия, которые раньше не любила, писала посты в соцсетях и, фотографируя подарки, драгоценности и цветы, намекала на новые отношения. Она позировала перед фотокамерами, поражая стройностью, изяществом, красотой и драгоценными камнями, а глаза оставались пусты. Конечно, слухи о новых отношениях были выдумкой. Ведь даже мысль о подобном казалась кощунством, но Маша отчаянно их подогревала. Девушка сильно похудела, нагружая себе всё больше ролями и проектами, и пусть худоба её отнюдь испортила, но предел возможностям тоже существовал. Держать лицо, улыбаться, казаться беспечной, когда горло перехватывало от слёз, посещать всевозможные мероприятия, которые в другое время она вообще игнорировала, и при этом ещё и работать, стоило Маше Лигорской неимоверных усилий. Напряжение, которое не отпускало все эти месяцы, стало проявляться в лихорадочном блеске зелёных глаз, нервном движении рук и дрожащей улыбке. Она пыталась глушить его вином, но становилось только хуже.

Маша была на съёмках в Павловске. В один из тех немногих свободных дней её партнёр по фильму достал два пригласительных билета в Мариинский театр и предложил Маше составить ему компанию. Конечно, когда Лигорская жила в Санкт-Петербурге с Гордеевым, они бывали в Мариинке на премьерах, занимая отдельную ложу. И пусть Маша не много понимала в опере или балете, но оценить по достоинству мастерство и талант в любом виде искусства, естественно, могла. А ещё красоту, которая просто завораживала. И конечно же, каждый раз не меньшее впечатление на неё производил и сам театр. Старинное здание в бледно-бирюзовых оттенках, украшенное лепниной, колоннами, портиками и балюстрадами, являлось центром культурной жизни столицы и местом, где каждый хоть раз мечтал побывать. А уж от внутреннего убранства огромного зала и вовсе захватывало дух. Голубой бархат в обивке кресел, витые колонны, роспись потолка, позолоченная лепнина, хрусталь люстр, занавес, свет, оркестр и публика каждый раз вызывали восхищение, восторг и благоговейный трепет.