Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 37 – Дарина Королёва, Дана Стар

Разве она поверила бы? Что я не спал с Марьяной? Что ребёнок сделан в лаборатории из украденного материала? Что моя мать способна на такое? Это звучит как бред сумасшедшего. Как сюжет, в который не поверит даже тот, кто его придумал.

И я выбрал быть чудовищем. Потому что чудовищем быть проще, чем жертвой. Потому что сказать «я не контролирую собственную жизнь» страшнее, чем сказать «развод».

Все мои эмоции сгорели там, на той обочине. Где я бросил единственную женщину, которая когда-либо заставляла моё сердце биться не по расписанию.

А через неделю после её гибели умер ребёнок…

Патология. Несовместимая с жизнью.

Уже потом, когда врачи разбирались в причинах, всплыла правда. Марьяна на последних сроках беременности колола себе какой-то препарат для похудения. Подруга ей насоветовала — мол, все так делают, ничего страшного, фигуру сохранишь, и с малышом всё будет в порядке.

Ни одна нормальная клиника не взялась бы за такое — беременной, на позднем сроке. Но Марьяна нашла кого-то. Какую-то шарашкину контору, где за деньги кололи что угодно кому угодно, не задавая вопросов. Что именно ей вводили — до конца так и не выяснили.

Она боялась располнеть. Боялась, что после родов Дмитрий Северов посмотрит на неё и не захочет. Что растяжки, обвисший живот — всё это оттолкнёт мужчину, которого она так отчаянно пыталась заполучить. Для неё собственная привлекательность стоила дороже, чем здоровье ребёнка, которого она носила.

Она хвасталась потом на благотворительном вечере — «две недели после родов, а фигура как до беременности!» Гладила себя по бедру и улыбалась. А ребёнок в это время уже угасал…

Мать узнала последней. И это был её личный Страшный суд. Её гениальный план — ЭКО, Марьяна, наследник, шахматная партия, просчитанная на десять ходов вперёд — рухнул не из-за врагов, не из-за конкурентов, не из-за меня. А из-за тщеславия женщины, которую она сама выбрала. Элеонора Аркадьевна впервые в жизни просчиталась — и цена этой ошибки оказалась непоправимой.

Мать рыдала, я же ничего не чувствовал. Не потому что жестокий — потому что чувствовать было уже нечем. Всё, что умело чувствовать, лежало в земле.

В серебряной рамке.

На фотографии, которую я больше не мог видеть…

Дни стали одинаковыми. Как чёрные бусины на нитке, которую ты перебираешь, не глядя, потому что смотреть уже нечем.

Я сидел в кресле. Каждый день. На одном и том же месте. Лицом к окну, которое больше не показывало мне ничего, только серый свет и тёмный свет, и я различал их только потому, что серый был чуть теплее на закрытых веках.

Не ел почти. То, что приносила сиделка, остывало на подносе и уносилось обратно нетронутым. Тело высыхало. Мышцы, которые я годами строил в зале, сдувались, как воздушные шары, из которых вытащили затычку.

Мне было всё равно. Тело без неё было просто оболочкой. Пустой. Ненужной. Как дом, из которого вынесли всю мебель.

Мать приходила, стучала, кричала за дверью.

— Дмитрий! Открой! Ты убиваешь себя! Компания разваливается! Без тебя всё рушится! Мы теряем контракты! Нас топят конкуренты!

Я не открывал, выставил охрану, приказал — никого, никого внутрь не пускать. Особенно мать.

Она стояла за воротами и плакала. Элеонора Аркадьевна, которая не плакала на похоронах собственного мужа, стояла за коваными воротами и плакала, как обычная женщина, у которой отбирают сына.