Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 17 – Дарина Королёва, Дана Стар

И это сводило с ума сильнее всего.

За всем этим фасадом, за контролем, за империей. За фамилией, которая звучит как приговор. За холодом, который я носил как костюм. За всеми словами, которые я ей сегодня сказал, скрывалось то единственное, чего я боялся больше банкротства, больше пули, больше любого врага.

Любовь…

Любовь к ней. К каждому сантиметру её тела. К каждому движению. К тому, как она поправляет волосы, когда нервничает. К тому, как закусывает губу, когда думает, что я не вижу. К её рукам на клавишах. К её молчанию, которое говорило громче любых слов. К тому, как она засыпала рядом, и я лежал в темноте и слушал её дыхание, и это было единственное время суток, когда я чувствовал себя живым.

Живым. Не Северовым. Не наследником. Не владельцем.

Живым мужчиной рядом с женщиной, которую люблю…

Но произнести это? Вслух?

Невозможно.

В моей голове стоял отец и смотрел мне в затылок. И мать с чашкой чая. И дед с портрета в кабинете. И все Северовы до седьмого колена, которые строили, владели, подчиняли и никогда, ни разу, ни одному человеку не сказали: «Я тебя люблю.»

Я резко нажал на тормоз.

Визг шин разорвал тишину, машину повело — я удержал. Остановился посреди пустой дороги. Мотор работал на холостых, фары упирались в темноту.

Тишина.

Распахнул дверь, вышел. Холодный воздух ударил в лицо, и я вдохнул его как воду после пожара. На улице похолодало сильнее, чем было час назад. Изо рта шёл пар, начинался мелкий дождь. Мелкий, злой, колючий. Тот, от которого не спрячешься, потому что он не льёт, а проникает.

Ни одной машины, ни одного огня в округе. Только темнота, мокрый асфальт и я.

Я сжал кулаки.

Разум говорил: пусть. Раз такая умная, пусть сама выбирается. Раз посмела перечить. Раз смеет угрожать адвокатами и акционерами. Пусть постоит на холоде. Пусть поймёт, кому обязана всем, что у неё есть. Пусть прочувствует, каково это без Северова.

Разум говорил одно.

А что-то другое, что-то глубже разума, что-то, что жило в рёбрах и не подчинялось ни логике, ни воспитанию, ни фамилии, толкало меня в обратную сторону. Назад. К ней.

Не наказать, не поставить на место, не продолжить разговор.

Обнять.

Вот что пришло первым…

Не «наплевать». Не «пусть помучается». Не «я женюсь на Марьяне, претендентка имеется, причём с родным ребёнком — ДНК подтверждено в трёх клиниках».

Нет. Первая мысль, которая прорвалась сквозь тридцать пять лет заморозки…

Вернуться. Обнять. Прижать к себе. Зарыться лицом в её волосы и стоять так, пока мир не перестанет трещать.

Поцеловать. Не как ставят печать, не как подтверждают собственность. А так, как целуют, когда боятся потерять.

Обнимать и целовать не по расписанию. Не после ссор, не в темноте, а просто так. Потому что хочется, потому что без этого невозможно.

Забить на рамки, на фамилию. На отца, который смотрит с портрета. На мать, которая всё ещё считает, что любовь — это слабость.

Просто позволить себе жить.

Я открыл дверь, сел, вдавил газ. Колёса провернулись на мокром асфальте, машину мотнуло, и я рванул в обратную сторону. Стрелка спидометра снова полезла вверх, но теперь каждый километр в час был не побегом, а возвращением.

Внутри меня всё кричало — не словами, а ощущениями. Как будто кто-то взял всё, что я подавлял тридцать пять лет, и вскрыл одним движением.