Книга Развод в 50. Старая жена и наглый бывший, страница 50 – Анна Томченко

— Я тебя понял. – Изменившимся голосом произнёс Егор и тут же отключился.

А меня хватило ровно до конца диалога. Потому что в финале я обессилено упала на диван и стала раскачиваться из стороны в сторону.

Материнское сердце – это своеобразный орган предчувствия. Материнское сердце орало о том, что что-то случилось.

Через двадцать минут тишины я сорвалась и подхватив ключи от машины, вылетела из квартиры. До дурацкого ресторана в центре понадобилось не больше получаса дороги, во время которой я раз за разом набирала Любу. Но телефон молчал.

Я бросила машину поперёк парковки, прямо перед входом. Мне было плевать, что на мне надето. Мне было абсолютно без разницы, как я выгляжу. Если Егор мне сейчас не даст моего ребёнка – я с него шкуру буду спускать лоскутами.

Я подлетела к двери ресторана, дёрнула её на себя и, оторопев, шагнула назад.

Егор двигался на меня немой, глухой скалой. Чёрный пиджак, белая рубашка с растянутым галстуком. Когда он приблизился, то перехватил меня за талию, разворачивая и быстро спускаясь вместе со мной по ступеням.

— Где она? Где, Егор?

Он был бледный, как полотно. Настолько, что даже когда мать умерла, я не видела этих чувств у него на лице.

— Егор. – Я ударила его по груди, и он выхватил ключи от моей машины из пальцев.

Холодный пот на коже.

Его глаза. Боль. Страх.

Мои мокрые ладони.

— Егор… — шепотом, на грани слышимости…

— Авария на мосту. В машине один выживший.

Егор.

Утро по определению не может быть добрым, когда нормальную овсянку нет возможности пожрать.

Я отшвырнул от себя тарелку и вытер губы. Люба посмотрела на меня с сарказмом и покачала головой.

— Если у тебя такие проблемы с овсянкой, то мог бы, наверное, со своей женщиной жить бы.

Я смотрел тяжёлым взглядом на дочь. Таким, чтобы сразу поняла, что свой нос нельзя совать в мои дела. Да и Люба оскорбилась, что она приготовила овсянку, а она получилась не такая, как я люблю. Она встала из-за стола и убрала тарелки.

— Вот ты дочь своей матери. – Произнёс я, цедя каждое слово. – Вот ты дочь своей матери. За столько лет, ну неужели ты не научилась готовить нормальную овсянку?

— Если ты хочешь овсянку, как у мамы – не надо было с ней разводиться. – Протараторила на одном выдохе Люба и передёрнула плечами, наклоняясь и составляя тарелки в посудомойку.

— Яйца курицу не учат. – Зло бросил я, вставая из-за стола. – Так, Ляля с Назаром приедет чуть попозже. Посмотришь на мелкого, скажешь, как одет. Если что, наберёшь.

— Пап, я не буду…

— Я тебя не так о многом прошу. – Перебил я дочь, глядя ей в глаза. – Тебе что, сложно? Просто скажи, в чем он будет одет.

— Слушай, у тебя есть женщина, у тебя есть ребёнок. Почему ты не можешь дать все указания своей женщине?

— Потому что женщина тупа, как пробка. Потому что на поминках бабушки Назара быть не должно было. Но нет, Ляля у нас уехала к своей маме. Потому что у той давление подскочило. А с сыном в итоге остался я. Так что я ни в чем в этой жизни не уверен.

Люба сложила руки на груди и стала невозможно похожей на Маринку. От этого в грудаке что-то потянуло, как будто препарировали сердце грязным скальпелем.

— И вообще, давай разговоры мне тут не веди. – Сдержался я, стараясь не выругаться при дочери. Все-таки девочка.