Книга Медсестра. Мои мужчины – первобытность!, страница 24 – Наташа Фаолини

Она плюёт в мою сторону, плевок падает рядом с ногой.

В следующее мгновение Вар делает шаг вперёд. Его лицо — камень, в руке все та же дубина. Рив не отстаёт: он не говорит ни слова, но на его лице ледяное выражение. Они встают по бокам, как две стены.

Урма замирает, взгляд мечется между ними. Потом, резко отшатнувшись, пятится назад.

— Я… вы защищать меня, я первая жена вождя! Она — злой дух Галина в теле бедняжки Рарры.

Дальше я слышу нечто странное… Вар фыркает. И это очень похоже на смешок.

— Если она тронуть тебя ещё раз — я убью её, — говорит он и Урма едва не падает, быстро попятившись. Развернувшись, она убегает, и другие женщины вместе с ней.

Я поворачиваюсь к Вару, но на его лице нет ярости, только что-то древнее, неумолимое.

И тогда я слышу голос Рива рядом:

— Я тоже защищу тебя, Галина. Это начать войну между племенами.

— Нет, — я становлюсь между ними и отрицательно качаю головой, — у меня к вам другая просьба. Мы никого не будем убивать, но я не брошу здешних детей без медицины!

— Что ты хочешь, Галина? — спрашивает Вар, с интересом повернув голову на бок.

Я делаю шаг вперёд. Чувствую, как в воздухе что-то меняется, будто всё вокруг задерживает дыхание. Останавливаюсь, выпрямляю спину, голос — чёткий:

— Я хочу, чтобы вы бросили вызов вождю этого племени, мужу Урмы. Чтобы победили — это разумно, здешнее племя находится посредине между вашими племенами. Здесь вы оба можете быть вождями, а я смогу заниматься тем, чего хочет моя душа.

Тишина. Не глухая, а напряжённая, даже звенящая. Кто-то вдалеке роняет плетеный ковш с водой, та выплескивается и впитывается в землю.

Вар и Рив не двигаются, но я ощущаю, как в них поднимается сила. Не ярость — сосредоточенность. Как перед прыжком.

— Сейчас? — уточняет Рив, почти шепотом.

— Было бы отлично. Если они боятся вас — пусть боятся с уважением.

Урма стоит у одного из шалашей. Её глаза сверкают от ненависти. Но под этой яростью — страх. Она понимает, что я только что потянула за нитку, которую она прятала годами.

— Скажи, — рычит Вар, — и я сломаю его.

— Скажи, — вторит Рив, — и его имя забудут до весны.

Мы идём прямо в центр поселения. Я — между ними, будто под защитой двух гигантских валунов.

Люди расступаются. Дети прячутся за взрослыми. Женщины бледнеют. Мужчины вытаскивают оружие, но не поднимают. Вокруг костра собирается толпа.

— Слушайте! — громко говорю я. — Здесь два вождя. Сегодня тот, кто зовёт себя вождём, должен доказать это.

Словно в ответ Вар поднимает дубину над головой и глухо заявляет:

— Я, Вар из каменного холма, вызываю на бой вождя Жагура.

Рив бросает копьё в землю рядом:

— И я, Рив с горного перевала, подтверждаю бой. Один против одного. Здесь. Сейчас.

И тут всё взрывается. Шёпоты, выкрики, звон стали. Кто-то зовёт старейшин. Кто-то зовёт детей в шалаши, но никто не уходит. Готова поклясться, что нечто подобное в поселении происходит нечасто. Люди тут занимают себя работой, других занятий попросту нет.

Я поворачиваюсь и встречаю взгляд Урмы.

Её губы дрожат. Не от гнева — от осознания, что вся ее власть сыпется мне под ноги.

Толпа начинает расступаться, и из-за спин выходит вождь. Муж Урмы.

На вид ему не больше тридцати, но лицо уже съедено злобой и привычкой к власти. Тёмные волосы спутаны, на коже — грязь и старая кровь. Грубые черты, тяжёлый подбородок, глаза как у животного, которого разбудили посреди гнилого сна. Он невысок и коренаст, не мощный, но жилистый — в нём нет достоинства, нет силы, только злость и уверенность, что его боятся.