Книга Час гончей, страница 41 – Мэри Блум

— Конечно, — согласился я. — Кто ты такой, чтобы он тратил на тебя силы? С тобой он попросту не считался.

Миг — и в глазах, видных сквозь прорези в кожаной маске, снова появился такой знакомый детский ступор.

— А вообще не надо быть моим отцом, чтобы с тобой не считаться. Правда в том, что с тобой не считаться может кто угодно. Даже маленькая девочка на улице…

Собаки вокруг начали рычать еще злее. Змейка в моей тени задергалась, готовясь выскочить наружу, однако я послал ей мысленную команду сидеть спокойно и не нервничать. Мы здесь для того, чтобы нервничали другие.

— Поэтому ты и носишь маску. Боишься, что без нее все поймут, какое ты на самом деле ничтожество. И перестанут тебя бояться, даже когда ты с кучей собак. Потому что ты, — добавил я, глядя на чужую кожу поверх его лица, — просто косплеер. Слабак, который всю жизнь изображает…

— Да что ты понимаешь⁈ — словно придя в себя, рыкнул этот собачатник.

— А давай проверим.

На моих пальцах мгновенно заиграла чернота. Резко вскинув руку, я пульнул ее в его ухо — туда, где сверкала застежка. С глухим щелчком она распахнулась, и маска, которую он не успел удержать, соскользнула с лица прямо на пол.

В воздухе моментально повисла тишина. Собаки вокруг замерли, как вкопанные, и заткнулись, пока их хозяин отчаянно хватался за лицо, прикрывая его руками — будто там ужасное уродство, а не обычный невзрачный фейс, каких тысячи в толпе. Уже по тому, что он все время ходил в маске, я понял, что он закомплексованный слабак. Как там говорил Садомир? Гончая не любит показывать себя. А почему не любит? Ответ был простой.

Потому что он не любит себя.

— Неужели, — в полной тишине продолжил я, — когда ты был Ночным охотником, ни разу не думал, что стоит тебе снять маску, и ты бы обрел популярность? Но ты не снял и потерял все. Может быть, твоя маска не снаружи. Может, она внутри? Может, ты скрываешься не от остальных, а от самого себя?

Собаки вокруг, словно очнувшись, опять начали злобно рычать.

— Ну, конечно же, ты об этом думал. Просто понял, что если снимешь маску, никто тебя любить не захочет. Как тебя может кто-то любить, когда ты сам ненавидишь себя?

Псины вокруг рычали все неистовее — вот только не на меня. Все, дружно развернув морды, уставились на своего хозяина, чувствуя сейчас то же, что чувствовал и он. Всю ярость, всю злость, которую он испытывал ко мне, к моему отцу, ко всем людям вокруг, он питал и к самому себе. Всю ненависть к самому себе, которую скрывал годами, прятал за своими убийствами, за своими бесчинствами — и сейчас вся эта накопленная ненависть была сконцентрирована исключительно на нем. Потому что на самом деле всю свою жизнь только одному человеку он хотел причинить вред, только одного человека он хотел убить — самого уродливого человека в его жизни. Самого себя.

— Вот и все, — подытожил я, — твоя история закончилась. Осталось одно, последнее убийство. И на этот раз я скажу «фас».

Слово эхом прокатилось по пустому помещению. Гончая испуганно вздрогнул — и все его твари кинулись на него, загоняя в самый темный угол, окружая, неистово рыча и набрасываясь всей сворой. Все, как он любил.

Среди старых стен разнеслись крики человека, самого себя загнавшего в тупик, урчание тварей, жадно разрывающих его на части, хруст костей и чавканье, с которым его плоть перемалывалась огромным клыками. А потом раздались звонкие сочные «бульк!», одно за другим — «бульк!», «бульк!», «бульк!» — когда вслед за навечно замолкнувшим хозяином полопались все его псины и растеклись грязными лужами по и без того черному полу. Ну вот и все, хотя бы одного человека в своей жизни Гончая убил не напрасно.