Книга Час гончей, страница 12 – Мэри Блум

Наконец мы добрались до лавчонки, которую довольно точно описала Анфиса. Друг остался у машины, заявив, что не желает возвращаться домой пешком, и его тут же окружили чумазые сорванцы, прося копеечку. Я же, слегка нагнувшись, чтобы не снести головой ветхий проем, зашел в покосившуюся хибару. Внутри было тесно, душно и захламлено. Повсюду стояли коробки с грудами вещей: старой посудой, домашними безделушками, пыльными журналами, одеждой — что-то было перекуплено, что-то украдено, что-то притащено со свалки, а что-то и вовсе снято с мертвецов. Что поделать, то, что для других горожан ненужный мусор, здесь считалось настоящей роскошью.

У прилавка, просевшего от тяжести сваленного на него хлама, раздавались голоса. Подбоченясь, Анфиса бодро спорила с костлявой старухой, один глаз которой закрывала темная повязка. Седые волосы, как солома, торчали в стороны из-под черного платка, крючковатый нос свисал почти до самых губ — на вид эта милая дама была просто хрестоматийной ведьмой.

— Не продам, — скрипучим, но довольно бойким голосом вещала она, сжимая потрепанный томик в руке. — Сказала же, не продам!

Я подошел к прилавку, и спорщицы мигом замолчали: Анфиса торжествующе, старуха напряженно. Уцелевший глаз, затянутый красными прожилками, уставился на мою печатку.

— Отродью Волкодава тут не рады! — буркнула она.

Интересно, моему отцу хоть где-нибудь вообще были рады?

— Хочу купить эту книгу, — я кивнул на томик в ее руке. — Сколько?

— Мало ли, чего ты хочешь, — проворчала одноглазая. — Сказала уже девке твоей, что не продам!

Вот такой тут сервис. В трущобах не говорят на «вы» — эти люди уже и так на самом дне и не верят, что когда-либо поднимутся, а потому и не лебезят перед теми, кто выше.

— Так достаточно? — я выложил несколько крупных купюр на прилавок, предлагая не меньше, чем отдал на аукционе в Синьории.

Хозяйка лавчонки оценила сумму — так, что второй глаз чуть не прозрел. Однако затем еще крепче прижала томик к себе.

— Уйди от греха! — отмахнулась она. — А то подмогу позову!

Вот только, судя по всему, звать было некого. В уцелевшем глазе появилась обреченность, иссохшаяся тонкая рука еще крепче стиснула томик, а на другой руке заиграла Темнота — слабенькая, жиденькая, которая смотрелась весьма жалко. Старуха отчаянно прижимала книгу к себе, понимая, что ничего не сможет мне противопоставить, если я захочу ее отобрать. Так отец обычно и поступал: приезжал, бросал пару монет на прилавок и забирал, что хотел. Стоит ли удивляться, что ему тут не рады? Однако я могу и по-другому.

— Будем силой мериться? — я поднял руку, показывая свою черноту, густую и яркую. — Или попробуем договориться?

— Обидеть слабую женщину каждый может, — отозвалась ведьма и торопливо развеяла свою Темноту.

Следом ее стряхнул и я. Облачко плотного темного дыма пронеслось по хибаре, которое ее хозяйка жадно проводила уцелевшим глазом.

— А если бы я предложил свою защиту? — спросил я. — Знак Волкодава на твоей вывеске?

Глаз с пытливым прищуром уставился на меня.

— Что, мессир решил испачкаться трущобами?

О, уже не отродье, а мессир — прямо прогресс. Не так уж и сильно мое предложение тут не понравилось.

— Я тебе защиту, — продолжил я, — а ты мне услугу. Все интересное, что окажется в твоей лавке, будет сначала проходить через меня. Точнее, через нее — показал я на топтавшуюся рядом Анфису. — Уж я не обижу, — и подвинул к старухе лежавшие на прилавке купюры.