Книга Там, где мы настоящие, страница 192 – Инма Рубиалес

— Коннор… – Больше я ничего не могу сказать. У меня в горле ком, который не дает дышать.

Он качает головой и вытирает слезы:

— Нет смысла об этом размышлять. Вероятно, Райли в тот момент вообще ни о чем не думал. Когда близкий человек принимает такое решение, тем, кто остается, кто был ему близок и считал, что знает его, достается чувство вины. Я начал ходить к психотерапевту через несколько недель после его смерти. Это помогло мне не только справиться с горем, но и научиться управлять этим чувством. Перестать утопать в нем. Со временем часть вины исчезла и уступила место гневу.

— Но не на Райли, – догадываюсь я, понимая, к чему он ведет.

— Нет, не на Райли. И не на себя, и уж точно не на брата. Я начал злиться на… ситуацию. И на то, что, возможно, если бы я умел распознавать эти признаки, я мог бы ему помочь. Но я не смог, потому что никто и никогда не удосужился объяснить ни мне, ни моей семье, ни моим одноклассникам, ни кому-либо из моего окружения, какие признаки нужно замечать. И даже если бы каким-то чудом я их увидел, если бы догадался, что Райли собирается сделать, я все равно не знал бы, как ему помочь, потому что никто меня этому не учил. Несмотря на то что самоубийство – одна из основных причин неестественной смерти в мире, мы продолжаем вести себя так, будто этого не существует. Думаем, что, если игнорировать проблему, она исчезнет. Эта тема до сих пор табу. А когда нет, в те редкие моменты, когда об этом говорят, это делается из чистого любопытства. Может быть, я мог бы помочь Райли, если бы знал тогда все то, что знаю о самоубийстве сейчас. Что это не акт эгоизма, трусости или храбрости, что это не попытка привлечь внимание, что это не импульс и, главное, что этого можно избежать. За человеком, который совершает самоубийство, стоит кто-то, испытывающий огромные страдания. Если бы было меньше навешивания ярлыков, меньше табу и больше информации об этом, людям с суицидальными мыслями было бы легче просить о помощи. И их окружение могло бы эту помощь оказать. Возможно, Райли так и сделал, Мэйв. Возможно, он просил о помощи, а я не смог ее дать. Поэтому я испытываю гнев.

— Честно говоря, я об этом не задумывалась, – признаюсь я, глубоко тронутая. Все, что он сказал, к сожалению, для меня в новинку. – Я никогда не думала о том, как мало знаю о суициде и насколько… необходимо было бы узнать больше. Это то, о чем я никогда не размышляла. Ты прав.

— Да, я знаю, что прав.

Жаль, что это так. Это значит, что реальность, о которой он говорит, существует, и это ужасно. Я кладу голову ему на плечо. Коннор переплетает наши пальцы.

— Поэтому ты хочешь посвятить себя журналистике?

— Отчасти да. Я и раньше точно знал, что хочу работать в сфере коммуникаций. После случившегося с Райли я понял, что моя профессия может помочь мне распространять информацию и повышать осведомленность о важных проблемах. Когда-нибудь у меня будет трибуна, с которой я смогу достучаться до людей. И я намерен использовать ее правильно. Я уже готовлюсь, – признается он. – Я многое узнал о предотвращении самоубийств, общаясь с психотерапевтом. А еще, хоть это и не связанная напрямую тема, это помогло мне узнать больше о поддержании психического здоровья и о предрассудках, которые существуют вокруг этого… Странно, что никто не осуждает человека за поход к врачу из-за боли в желудке, но мы продолжаем осуждать тех, кто обращается с проблемами психического здоровья. Без сомнения, это сложная тема. И она меня тоже злит.