Книга 1977, страница 112 – Александр Скок

Сигаретный дым лениво вился к потолку, и я размышлял о том, что все-таки секс с Анькой – это как вспышка сверхновой на фоне тусклого мерцания старой лампочки Юли. С женой… точнее, с бывшей женой, все было до обидного пресно. Словно мы с ней годами колесили по захолустным сценам, отыгрывая заезженную пьесу перед равнодушными зрителями. Профессионально, без фальши, но и без искры. Отработали номер – и в гримерку, готовиться к завтрашнему такому же спектаклю.

А сегодня… Сегодня словно дали другую роль. Другую пьесу. Других партнеров по сцене, от которых искры летят, и ты вдруг понимаешь, что театр – это все-таки магия, а не рутина. И что в этой игре еще есть и краски, и глубина, и какой-то чертов смысл, который ты уже почти разуверился найти. И вот этот новый спектакль – он как хороший виски после разбавленной водки. Обжигает, бодрит и заставляет вспомнить, что жизнь, в сущности, не так уж и плоха, даже если сидишь голым задом на холодном кафеле, а пепельница забита окурками. Подарок Ани удался.

Стоп. Но почему Анька погибла в автокатастрофе? Ведь она не должна была ехать с родителями в Лабинск. Она не поехала бы с родителями, потому что позвала меня в гости. Она бы осталась дома. Следовательно, несколько часов назад не было бы никакой записи о смерти Ани в домовой книге. Но запись была.

Я затянулся и выпустил дым в потолок. Ведь даже если я сегодня не пришел бы к ней в гости, она бы никуда не поехала. Ведь я повлиял на прошлое, на жизнь Ани. Ее смерть 04.01.1978 года в автокатастрофе стала невозможна с того момента, когда Аня позвала меня в гости, а я сказал, что приду, хотя знал, что этого не будет.

— Ерунда какая-то… – пробормотал я себе под нос, почесывая пальцем лоб.

— Что ты сказал? – донеслось из-за шторки.

— Говорю, подарок твой просто супер. Спасибо.

Аня хихикнула.

— Вообще-то я тебе его еще не подарила.

Дз-з-з-з-з. Дз-з-з-з-з.

— Что это? – спросил я.

— В дверь звонят.

Дз-з-з-з-з.

Я замер:

— Не будем открывать. Дома никого нет.

Анька снова хихикнула. Но потом вдруг тревожно произнесла:

— А что, если это родители вернулись?

Я смял сигарету в пепельнице и поднялся. Анька выключила воду и сгребла шторку в сторону, выглядывая наружу.

Прислушались.

— Ты дверь закрыла?

— На щеколду.

— Молодец, что на щеколду, – пробормотал я. – Если это родители, то не откроют. Успеем одеться.

— Наверное, соседи, – едва слышно сказала она.

— Может, и они. Дали мы с тобой жару, конечно…

Я осторожно открыл дверь ванной.

Дз-з-з-з-з. Дз-з-з-з-з. Дз-з-з-з-з. И следом – настойчивый стук.

Мы тихо прошли в прихожку. Я – совсем голый, Анька – в одном лишь полотенце.

— Милиция! Открывайте! Он здесь! Мы знаем! – глухо донеслось из-за двери.

Дз-з-з-з-з. Дз-з-з-з-з. Дз-з-з-з-з.

Я понял, что они по мою душу. Анька – нет. Она собралась открыть, но я остановил.

— Нельзя. Голая. Куда?

Остановил не поэтому. Нельзя открывать. Нельзя впускать милицию. Это будет мой конец.

Помчалась в кухню одеваться. Я – следом. Думал по ходу дела, как выкручиваться.

Вариантов нет. Только прыгать в окно. Но высоко. Четвертый этаж. Разобьюсь или ноги поломаю, далеко не уйду – догонят, скрутят. Милиция… Откуда менты узнали, что я здесь?

Я в прихожке первый. Анька – следом, босая, в своем белом платьице, без трусов. Смотрели глупо друг на друга.