Онлайн книга «Искатель, 2008 № 08»
|
Все ругаем низкопробное «мыло», а хоть приучили народ к правильному поведению в разного рода эмердженси. За десять лет. Глядишь, еще через десять лет на уровне инстинктов впитаются сценарные схемы решений внутрисемейных коллизий. «Мне нравится мой народ, — не удержался я, — я счастлив, что вырос и возмужал под взглядами этих глаз. Что бы ни случилось с моей страной, эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...» Уважаемые! Призываю всех и каждого не повторять моей ошибки! Разговаривайте вы, пожалуйста, с людьми на близком им языке! Не умничайте! Не старайтесь казаться отстраненнее, чем вы есть! Даже если очень противно... — Ладно, пошли. К тебе. Проплачу по таксе и сверху добавлю. Только вот что. Давай-ка сперва найдем... Тут я заметил, что на девчонке лишь тонкая какая-то кофточка, вся промокшая насквозь. И какие-то джинсы. То есть я раньше видел и тем более в руках держал, да как-то забылось. А сама ни гу-гу. А я в куртке непромокаемой. — Иди сюда, — распахнул свободную полу. — Не пойду. — Не понял... а. — Я привлек ее силой. — Ты не мертвых бойся, ты живых бойся. Скажи-ка мне вот что. Первое: как звать? Оксана? Хорошо. Второе... да чего ж тебя так колотит-то, погоди, решим вопрос... Второе: где у вас тут ближайший ночной? Согревающее необходимо, согласна? Оно же микстура от головной боли. Вот-вот, и я бы не отказался... А мы уже шли безлюдными переулками, заборами, брешущими из-за заборов цепными собаками, тьмой, и мокрым холодом, и дождем, который существовал отдельно, сам по себе; шли сваленными у заборов кучами угля и просто бревен, и кучами чего-то еще, песка или опилок под пленкой; шли тяжелыми тучами в черноте над нами и над этим городом; шли запахом реки, и чем ближе к реке, тем дома за заборами становились солидней и добротней; а потом мы свернули, и к запаху воды примешались запахи солярки, и бензина, и ржавого металла, и дома сделались перекособоченными лачугами, и никто не встретился нам. Не повидай я на своем перелетном веку множество разных городов и мест, окружающее могло бы показаться одним мрачным сном с ледяным ветром и листьями на асфальте, а потом — на сырой земле среди луж. Я вспомнил оставленный всего каких-то тридцать-сорок часов назад другой мир: хром и лак, и сверканье бокалов, и сверканье драгоценностей на женщинах; яркий свет и приглушенные полутона; разноцветье фишек и карт, и зелень столов, и — «Ставки приняты... ставки сделаны... ставки закончены...» И новую дорогу, и новую тьму, и ослепление от фар встречных траков, идущих связками по двое-трое-четверо... А в какой-то момент — когда девчонка крепче уцепилась мне за руку, что ли? когда прижалась к боку, ища тепла? — в этот миг одна явь вдруг заместила другую, и уже то, покинутое, откуда я бежал, неудачно бежал, то оказалось не чем иным, как небылицей, сказкой из телевизора и гламура, сном о ненастоящей жизни, а это, мокрое и постылое, — жизнью подлинной, какая она есть, какой всегда была, какой ей быть и ныне, и присно, и во веки веков, аминь! Все у меня не как у людей... — Ой-ёй-ёй, отпустите, дяденька, больно! Я больше не буду! — Чш-ш! Я прикрыл ей рот ладонью и забрал из вывернутой руки свой бумажник. Прижалась она ко мне, ища тепла, как же. — Ай, девочка Оксаночка, ай как нехорошо. С тобой по-человечески, а ты что? Ладно, не сержусь, проехали. Учти, поможешь мне — будут тебе денежки, не чета этим. Что здесь — мелочь... Значит, говоришь, нет поблизости ночного? Как же нам быть, когда душа жаждет, а тело слабеет? Куда ты меня вела? Правда к себе? Ну, ты дурочка, ведь меня первый раз видишь... Ну, не хлюпай, не хлюпай. Где у вас торгуют по ночам? Я же вижу, тебе тоже нехорошо. |