Книга Мистический капкан на Коша Мару, страница 100 – Евгения Райнеш

Это Клим понял, когда принялся сбивать большой амбарный замок на одной из них. Первая поддалась сразу, с жалобным скрипом растворила дверь в своё нутро, оказавшееся совершенно пустым и покинутым. В щели проломленной крыши попадали солнечные лучи, и Клим с некоторым разочарованием понял, что эти стены не касалась рука художника. Или кто-то уже побывал здесь — слишком легко поддалась дверь, словно её открывали совсем недавно.

Второй сарай оказался чем-то вроде кряжистого, вросшего обеими ногами в землю, хмурого мужичка. Который костьми ляжет, а своего не уступит. Замок на нём выглядел внушительно и основательно, и Клим попробовал выбить саму дверь, но она вообще не поддавалась. То, что казалось ему всё это время ветхими хижинами поросят — чуть дунуть и посыплется — на деле стояло неприступным бастионом.

Он провозился часа два, пока не удалось вырубить кусок доски с накрепко впившимся в неё замком. Только тогда дверь под его очередным натиском застонала, затрещала и разом осыпалась вокруг замка щепками, всё ещё держась оставшимся монолитом у косяка. Дырка получилась не так чтобы гигантская, но Азаров смог протиснуться в неё.

Пока глаза привыкали к темноте, он старался не двигаться. Ощущение многоголосого, хаотичного шума упало на Клима сразу. Того самого, который он просто ненавидел. Чувствовал уйму предметов вокруг себя — мелких и побольше, небрежно сваленных и разложенных в непостижимом порядке.

Клим немного постоял, борясь с приступами тошноты и головокружения, которые он всегда испытывал, когда попадал в «бескадровое» пространство. Потом постепенно стал различать окружающие предметы.

Это был хозяйственный сарай, куда вперемешку сваливали утварь, которую не с руки держать в самом доме, и всяческий вообще ненужный хлам. Конечно. Чего Клим ожидал ещё увидеть?

Невысокие штабеля старых щербатых досок, хранившихся «на всякий случай», гвозди в фанерном ящике, молотки, пилы. На нитке, протянутой от стены к стене, исходили на пыль пучки каких-то растений — пушистые когда-то вершки давно засохли и осыпались, только тонкие мумифицированные стебли качались от каждого движения Клима.

И всё нутро сарая казалось засушенным, давним, потерявшим значение. То, что составляло жизнь — ароматы, цвет и ощущения, — уже давно выветрилось из этого тесного короба, и Клим вдруг явно почувствовал СВОЙ запах. Это сложно объяснять, что такое запах живого человека в неживом пространстве, но пахло именно Азаровым — выгоревшими на солнце волосами; каплями пота, пропитавшими футболку; почти выдохшимся на коже одеколоном, которым он закончил утреннее бритьё.

И ему показалось: именно на этот его запах, что-то, прислонённое к стене в дальнем углу, откликнулось. Словно узнало Азарова, когда сквозняк из выломанной дыры ворвался в нетронутое царство ненужных вещей.

Звякнуло. Очень слабо, но знакомо. Призывно.

Клим, осторожно переступая через ящики и коробки и одновременно пытаясь не задеть пыльные трупики иссохших растений, пробрался к дальней стене на этот зов.

Он всё так же аккуратно и брезгливо отодвинул незакрытую коробку с посудой — сверху лежали несколько тарелок с отбитыми краями или глубокими трещинами — и протянул ладони к позвавшему его предмету.

Велосипед. Клим наклонился ближе, провёл пальцами по раме, и металл — равнодушный, одинаковый, безразличный — вдруг отозвался чем-то знакомым под его рукой. Это была игра разыгравшегося воображения, потому что ладони могут помнить близкое и тёплое, но как — холодную сталь обыкновенной рамы велосипеда? Которых в мире стопятсот миллионов?