Книга Любовь как приговор, страница 127 – Татьяна Кравченко

— Я не понимаю, Элиана, – спросил он тихим, дрожащим голоом.

Она смотрела, как Дамьен сжимает фото Алекса, его старые руки дрожат, а слезы текут по морщинам. Ее собственный голос смягчился, в нем появились нотки благоговения перед чудом.

— Дамьен… Айса объяснила. Это было… как падение звезды в нужное место в океане. Чудо, которое длилось мгновение. – Она села рядом с ним на диван, осторожно положив руку на его спину. – Ты помнишь то наше свадебное путешествие? Тот ритуал… Ты уже отдавал мне свою силу, свою тьму… становился… человеком. А я… я уже не была им. Во мне кипела твоя кровь, твоя мощь, но я еще не стала… этим полностью. Мы оба были… на грани. Ни здесь, ни там.

Она взяла фото из его дрожащих рук, сама глядя на беловолосого мальчика.

— Он не просто наш сын. Он… осколок той вечности, что ты мне отдал, Дамьен. Айса называет его «Дитя Грани». Его основа – моя человечность. Но то, что делает его… особенным, сильным, необычным – это твоя сущность, та самая, что уходила из тебя… и нашедшая пристанище в нем. В нашем сыне. Он – живое напоминание о том, что было между нами в тот миг. Он носит его в себе. Твои глаза… твоя сила.

Дамьен поднял на нее заплаканные глаза, полные немого вопроса «Как я мог этого не знать? Как я мог бросить это?». Элиана увидела в них всю его сокрушительную вину и боль.

— Он есть, Дамьен, – прошептала она, возвращая ему фото. – Твой сын. Часть тебя, спасенная от распада. Живущая. Сияющая. И он ждет. Ждет, чтобы узнать своего отца. Пусть даже такого, – она мягко коснулась его морщинистой щеки, – седого и с больными коленями. Потому что ты – его начало.

Щит окончательно рухнул. Все его сопротивление, вся логика, вся человеческая немощь – исчезли. Из его горла вырвался странный, животный звук – нечто между рыданием, стоном и криком души. Он прижал фото к груди, сжимая его так, будто боялся, что оно растворится.

— Что я… наделал… – захлебывался он словами, голос рваный, полный невыносимой агонии. – У меня… есть сын… Я…

Он задохнулся, не в силах вымолвить дальше. Вес десяти лет бегства, десяти лет ее поисков, и целой вечности потерянного отцовства обрушился на него, сокрушая остатки достоинства.

— Я все… испортил… Все… Прости… Прости меня…

Она смотрела на него не глазами, а всей своей вампирской сущностью, ощущая его отчаяние. Он сидел, согбенный, словно под невидимым прессом, дрожащие руки сжимая фото Алекса так, что картонка коробилась. Его взгляд был пригвожден к изображению сына – невидящий, остекленевший, провалившийся куда-то в бездну собственного ужаса. Слезы текли по глубоким морщинам, не прерываясь – физическое воплощение его полного краха. Он не рыдал громко, а издавал тихие, надсадно-хриплые всхлипы, как раненый зверь, которому некуда бежать. Каждое вздрагивание его плеч, каждый спазм в горле, каждый прерывистый вдох – все кричало о невыносимой боли, о душевном кровотечении, которое не остановить. Она видела, как свет известия о сыне – ослепительный, чистый – мгновенно гас в его глазах, поглощаемый черной тучей вины и проклятий, которые он обрушивал на себя самого. Он был разрушенным мостом – одна сторона в прошлом, где он был отцом чужих детей, другая – в невозможном будущем с собственным сыном, а посредине – пропасть его трусости, и он падал в нее с каждой секундой.