Книга Ленинградцы, страница 19 – Владарг Дельсат

— Папа, а кто это? — интересуется Алёнка.

— Это я, но очень давно, до войны ещё, — негромко объясняю я, и Гришка вздрагивает. — Трудно объяснить, но я постараюсь.

В объяснениях мне поможет никуда не исчезнувшая книга с выходными данными «Москва, Воениздат, 1989». Сейчас у нас, получается, где-то тридцать второй-тридцать третий год, так что выглядит она довольно убедительно, как и качество бумаги, иллюстраций, материал обложки… В общем, думаю, убедительно выглядит. Если я правильно помню, в тридцать седьмом нас не тронули, потому что папа лечил очень много кого, а вот что было в эти годы, я уже запамятовал.

До папиного госпиталя я бы точно сам не добрался, но именно в этот момент я припоминаю, чем же люди отличались. Вокруг меня довоенный Ленинград, и, будто подтверждая это, к нам немедленно подходит постовой милиционер. Он не спрашивает документы, а интересуется, не нужна ли помощь.

— Разве что с коляской, до госпиталя далековато, — отвечаю я. Алёнка же прижимается ко мне изо всех сил. — Мы на прогулку ходили, да сил не рассчитали.

— Справишься? — интересуется милиционер.

— Своя ноша не тянет, — с улыбкой цитирует папу Гришка, но нам всё же помогают, поэтому к папиному госпиталю мы попадаем довольно быстро.

— Охренеть, — классифицирует ситуацию дядя Вова. Он врач приёмного отделения, был убит вместе с папой, я помню. — Гриша, это что?

— Алиментарная дистрофия второй степени, — отвечаю я ему. — Доктора Нефёдова позовите.

Милиционер уходит, а я просто замираю на месте, не в силах ничего сказать — по лестнице спускается он. Тот, кого я не чаял больше увидеть с того самого лета сорок первого. Папа смотрит на нас очень удивлённо, а затем становится серьёзным. Наверное, он видит что-то в моих лишённых эмоций глазах. Я смотрю и не могу насмотреться, за одно это я согласен даже на расстрел. Папа спускается, будто плывёт по воздуху, и я с силой подаю коляску ему навстречу, желая обнять такого родного человека.

— Вова, помоги-ка! — обнимая меня и Алёнку, просит папа. — Бери парня, а я девочку возьму.

— Нет, папа! — тянет ко мне руки Алёнка, и будто замирает всё вокруг.

— Папа, значит, — вздыхает отец. — Вова, стой, переносим одновременно. Видел я такое в Гражданскую… Папа, надо же…

Оказавшись в отделении на одной койке с Алёнкой, я расслабляюсь. Рядом папа, он поймёт, он поможет — я точно это знаю. Пусть невозможно переписать историю, но здесь и сейчас это ведь реально! Пусть хотя бы в этом «переходном» мире не случится Блокады… Пусть мы все будем живы! Ну, пожалуйста…

Нас очень осторожно раздевают, снимая тёплые куртки, в этом времени не встречающиеся — нет такого материала. Папа приказывает одежду не убирать, да и не отнимать Алёнку у меня, хотя скорее меня у дочки, но этого он пока ещё не знает.

— Папа, — по привычке обращаюсь я к нему. — Там книга, она сейчас жутко секретная. Да и одежда наша…

— Папа… следовало ожидать, — вздыхает он. — Ну тогда рассказывай, что происходит.

Я и начинаю рассказывать — о том, что только будет: как я закончил школу и куда пошёл, а брат — в училище. Я говорю, как мы счастливо жили и о том, первом, дне говорю. Алёнка тихо всхлипывает, но держится, у неё эмоции ещё прорываются, это у меня с ними всё ровно. Папа и старший я сидят и слушают. Просто слушают, никак не интерпретируя то, что слышат.