Книга Ленинградцы, страница 17 – Владарг Дельсат

— Гриша, — зову я зашедшего к нам племянника. — У вас же тут распространена травля, что будет, если дочку травить начнут?

— Напугаем, — неприятно оскаливается он. — Существуют методы. Ты этого не бойся, в бандитизме есть свои прелести.

— Интересный подход, — вздыхаю я, подумав о том, что вряд ли местный бандитизм страшнее того, который я видел в раннем детстве. — Нас двигать хоть как можно?

— Папа предполагал, что ты спросишь, — кивает племянник. — Сейчас поедите, и поедем. Сначала на… туда, куда вы хотите, а потом на мемориал. Только ходить вам обоим пока не надо.

— Я знаю, — киваю ему, ведь проходил это бессчётное количество раз. — Меня в коляске, а Алёнка на папиных руках поедет.

— Да! — соглашается моё солнышко.

Сначала-то мы на Охтинское, где мама лежит, а потом уже туда, куда племяш считает правильным. Ему виднее, конечно, он здесь живёт, в городе, отказавшемся от своего имени. Переименованным на немецкий лад. Я никогда не смогу его так называть, ведь сейчас он, будто предав тысячи погибших ленинградцев, даже именем своим подражает тем, кто душил его в огненном кольце.

Я не знаю, отчего так произошло, идеальных людей не существует. Наверное, близкие нам всем слова стали повторяться бездумно, а потом… Надо брата спросить, что случилось с родной страной.

Нас очень осторожно одевают — Алёнку в платье и шубу, потому что холодно ей, даже несмотря на месяц, меня тоже хорошо утепляют, затем пересаживают в узнаваемую коляску, а дочку мне на руки, и двигаются вниз. Здесь есть лифт, выглядящий совершенно футуристично, а мне очень хочется открыть глаза — и чтобы за окном был сороковой. Я знаю, что нужно делать, кого убеждать, ведь помню всё-всё. Я совершенно точно не смогу жить в предавшем самого себя городе…

Нас сажают в автобус, будто уменьшенный в несколько раз, с выступающим вперёд капотом. Внутри оказывается и брат. Он смотрит на меня с непонятным выражением на лице, а я поглядываю в окно, рефлекторно разглядывая и небо — тревога ведь может запоздать. За окном хмурые люди в цветастых одеждах, и я не понимаю… Войны давно нет, у них есть много хлеба, масла, отчего же смотрят со злостью?

— Ты не примешь этот мир, брат, — вдруг говорит Сашка. — Ты его просто отторгаешь.

— Не об этом мы мечтали, Сашка, — объясняю ему. — Не смогу здесь жить, лучше бы я остался там…

— Лучше бы… — вздыхает он. — Я погиб под Вязьмой, та похоронка ошибкой не была. Ленка моя — под Москвой, а Гриши никогда не было.

— То есть вы все — галлюцинация? — удивляюсь я, потому что на галлюцинацию мир вокруг совсем не похож.

— Нет, брат, — качает он головой. — Мир этот — именно такой, каким он стал в девяностых, но наши души вернули сюда ненадолго — чтобы показать его тебе.

— Ничего не понимаю, — признаюсь я. — Я прочитал историю Великой Отечественной, но… Как так — вас нет?

— Этот мир создан для того, чтобы тебе было комфортно, — объясняет брат. — Чтобы ты мог примириться со своим новым телом, немного отдохнуть от войны, но ты его просто отторгаешь, поэтому…

— Это созданный мир, — вторит ему женский голос. — Он не совсем реальный, просто переходный, потому что прямой дороги в Тридевятое нет.

— А зачем мне Тридевятое? — не понимаю я, погладив прижавшуюся ко мне Алёнку.

— Ты заслужил сказку, доктор, — невидимая женщина говорит спокойным голосом. — Так решили твои пациенты, но здесь тебе плохо…