Книга История Кузькиной матери, страница 137 – Марьяна Брай

— Мария Петровна, – начала я твёрдо, протягивая ей небольшой, но увесистый мешочек с монетами, вырученными с продажи украшений Аллы. – Здесь часть долга за прошлые годы. Я видела расписки и настаиваю. Вы и так с Василием сделали для нас слишком много.

Она посмотрела на мою руку, потом на меня, и в её глазах мелькнула теплая, почти материнская укоризна. Своей мягкой пухлой ладонью она решительно отодвинула мою руку.

— Убери сейчас же, Аллочка, – сказала она тихо, но тоном, не терпящим возражений. – Даже слышать не хочу. Считай это… приданым. Или вкладом в наше общее дело. Ты лучше о Елизавете позаботься, снаряди её в путь-дорогу с твоими чудесными сладостями.

— И как это вы с ней подругами стали? – неожиданно для самой себя спросила я вслух.

— О! Это история очень интересная и длинная, дорогая моя будущая невестка, – засмеялась соседка, нисколько не обидевшись на мой совсем нескромный и даже наглый вопрос. – Я позже расскажу тебе. А лучше мы расскажем с Елизаветой вместе – нехорошо лишать её возможности похохотать от души ещё раз.

В конце июня дорожная карета, подняв клубы летней пыли, унесла Елизавету Глебовну в столицу. В моём саквояже, который она бережно держала при себе, лежала не только партия пастилы и рулетов, но и генеральная доверенность на ведение дел. Теперь мне оставалось только ждать.

Ждать вестей из Петербурга, ждать аванса, который спас бы нас от разорения…

И ждать Василия. О, это ожидание стало пыткой! Мой «герой», который так лихо решал вопросы с продовольствием и так мудро рассуждал о литературе, превратился в тень самого себя. Он ходил за мной по пятам, бледнел, краснел, начинал фразы: "Алла Кузьминишна, я должен вам открыть…", и тут же, пугаясь собственного голоса, переводил разговор на починку крыши или виды на урожай.

Я видела, как он мучается. Видела, как он теребит пуговицу на жилете, как набирает воздух в грудь… и сдувается. Раньше меня бы это забавляло, но теперь мои нервы были натянуты как струны. Глядя на его страдальческое лицо, мне порой хотелось схватить его за лацканы сюртука, встряхнуть и крикнуть прямо в эти испуганные глаза: "Да согласна я! Согласна! Только спроси уже, наконец!".

Никогда бы не подумала, что взрослый умный мужчина может быть настолько робким перед лицом любви.

В то же самое время, словно для того, чтобы занять Кузьму и дать Василию ещё больше возможностей «собраться с духом», в гости к Марии Петровне приехала Екатерина Ивановна, мать того самого Дмитрия, нотариуса, который и правда стал ангелом-хранителем в нашей жизни.

С ней приехали и её внуки, бойкие и шумные, уже знакомые с Кузьмой. Теперь каждый вечер, стоило только стемнеть, мой сын начинал свою песнь: «Мама, ну пожалуйста! Ну отпусти к Ленским! Там так весело, там котята!».

И к его мольбам с почти детской непосредственностью присоединялся Василий Данилович. Он начинал убеждать меня, что детям нужно общение, что это полезно для развития… В итоге я с лёгким сердцем отпускала их вдвоём. Да, иногда я выезжала с ними на ужин, чтобы не казаться совсем уж затворницей, но в большинстве случаев я оставалась дома одна.

Мне это было даже на руку. Если честно, видеть Василия ещё и вечером, продолжать наблюдать за его «страдальческими» взглядами, за тем, как он бледнеет, стоит мне просто посмотреть в его сторону… нет уж, увольте. Мои нервы и без того были на пределе от ожидания вестей из Петербурга и от затянувшегося сватовства. Я ценила эти тихие вечера в одиночестве. Зажигала свечи, брала книгу или просто сидела у окна, наблюдая, как на небе появляются первые звёзды. Это давало мне возможность собраться с мыслями, немного отдохнуть от суеты и, конечно же, тихонько мечтать. Мечтать о том, как однажды Василий всё же решится, и эта странная неловкая пауза, затянувшаяся между нами, наконец, закончится.