Книга История Кузькиной матери, страница 136 – Марьяна Брай

— Стойте! – мой голос сорвался на крик. Я подскочила к старшему из мужиков, который уже тащил на плече мешок к нашему амбару. – Куда вы это тащите? Кто позволил? А ну, назад!

Мужик остановился, утирая пот шапкой, и недоуменно уставился на меня.

— Дык… Велено сюда, барыня.

— Кем велено? У меня нет денег за это платить! Вы ошиблись усадьбой! – я почти задыхалась от возмущения и страха. Не хватало еще, чтобы меня обвинили в присвоении чужого товара или, того хуже, выставили потом счет, который пустит нас по миру. – Забирайте все обратно! Немедленно! Тимофей, не пускай их!

Я уже готова была сама вцепиться в борта телеги, чтобы остановить эту непрошенную щедрость, как вдруг с крыльца раздался спокойный, уверенный голос:

— Алла Кузьминишна, полно вам ругаться. Люди дело делают.

Я резко обернулась. На ступенях стоял Василий. Он был в домашнем сюртуке, без шляпы, руки спокойно сложены на груди. из-за его спины выглядывала любопытная рыжая голова.

Он смотрел на эту суету с легкой полуулыбкой, совершенно не разделяя моего волнения.

— Василий Данилович? – я растерянно перевела взгляд с него на мешки с мукой. – Вы… вы знаете этих людей?

Он неспешно спустился вниз, подошел к повозке и похлопал одну из лошадей по шее. – Знаю. Я их послал в город.

— Вы? – я опешила. – Но зачем? Это же… здесь запасов на полгода! Это безумно дорого!

Василий повернулся ко мне, и его лицо стало серьезным, хотя в глазах плясали теплые искорки.

— Алла, я живу в вашем доме уже который месяц. Ем ваш хлеб, пользуюсь вашими угодьями для своей охоты. Моя лошадь стоит в вашей конюшне.

— Но вы гость! – возразила я, чувствуя, как краска приливает к щекам. – И учитель моего сына!

— Гость, который слишком загостился, – мягко, но твердо перебил он. – А учителем я вызвался быть сам, но вместо этого сам объедает хозяйку. Считайте это… арендной платой. Или компенсацией за использование ваших земель, по которым я топчусь сапогами. Он кивнул мужикам: – Чего встали? Носите. Тимофей, покажи, куда ссыпать.

Я стояла посреди двора, оглушенная. "Плата за пользование землями"… Какая нелепая, какая прозрачная и благородная ложь! Он видел. Он все видел и понял еще тогда, за обедом. И сделал это так, чтобы я не чувствовала себя должницей, чтобы это выглядело не как милостыня, а как справедливый расчет. А я тогда посчитала его совершенно непонятливым, слишком возвышенным для того, чтобы понять мои горести. Вот же дура!

Запахло свежим хлебом, хотя печь еще не топили. Это пахла надежда. И безопасность. Я посмотрела на Василия, который уже что-то объяснял приказчику, и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от горя – от нежности.

Лето вступило в свои права властно и жарко. Зелень потемнела, налилась соком, а воздух над полями дрожал от зноя. Мне вернули пастбищные земли – теперь наши коровы лениво бродили по высокой траве, но в самой усадьбе пояса хоть и приспустили, но не развязали полностью. Я уже и сама знала и от Тимофея, как обманчив запас, как  непогода или вредители могут стать причиной плохого, а то и гнилого урожая.

Мы жили в режиме экономии. Каждая монета была на счету, и я с тревогой смотрела на, казалось бы, вполне себе нескромные запасы, коими поделился Василий.

Но была у меня одна "сокровищница", к которой я никого не подпускала. В прохладном погребе, укутанные в промасленную бумагу и холстину, ждали своего часа отборные яблочные рулеты – мой билет в будущее. Перед отъездом Елизаветы Глебовны в Петербург я, собрав последние крохи гордости и наличности, обратилась к Марии Петровне.