Книга Николай. Спасти царя, страница 44 – Анна Милова

— Простить вас может только трудовой народ. Ну, хотя я и не верующий, или, как вы говорите, Бог простит.

И впервые в жизни протянул свою руку и пожал ладонь бывшего владыки могучей империи.

— Договорились, Алексей. Мы решим, чем ты можешь быть нам полезен.

Весна приближалась к морю гневными, серыми штормами. Они вдвоём любили приходить на берег моря с альбомами и пастельными карандашами, и, устроившись в расщелине скалы, рисовали морские закаты.

— Посмотри — в моих тёмных волосах уже мелькают сединки. Может быть, они есть и у тебя, но в твоих светлых они не так бросаются в глаза, — смахнув со лба прядку, печалилась Татьяна.

— Мои волосы волнуют меня меньше всего, — Ольга нехотя оторвала от листа карандаш и поглядела на волны, — ты знаешь, здесь на море мне снятся совсем не райские острова из приключений, а наш Петербург. Но только он совсем не такой, каким мы видели его в последний раз. Там построены новые, многоэтажные здания, а по улицам бегают большие авто с пассажирами. И даже вместо серых, грязных волн Невы течёт чистая, лазурная, как в бассейне вода, а на набережной из купален выходят и ныряют в реку красивые спортсмены. Не знаю, но мне кажется, что я и дышать теперь стала по-другому — широко, вольно…

— Ничего необычного, — нетерпеливо отозвалась Татьяна. — Долли говорит, что вскоре в фронта на лечение сюда прибудут раненные красногвардецы и какое-то время мы будем за ними ухаживать.

— А это не опасно? — удивилась Оля, — Долли говорит, что нас никто не должен видеть.

— С тех пор мы все очень изменились, и потом мы не можем всю жизнь прожить здесь, это подозрительно. И наши комиссары не могут всегда скрывать это место и быть здесь с нами — для всех прочих они находятся на лечении в Ялте. К тому же, могу тебе одной сказать, — тихо сказала Татьяна — с моими новыми документами я собираюсь учиться на врача.

— Вот это да! — присвистнула Оля. Может, и мне с тобой.

— Рисуй лучше! — усмехнулась Таня, — я же помню, как ты боялась крови и перевязок. А у меня твёрже рука и сильнее воля.

— Как скажешь, моя «гувернантка», — вспомнив детское прозвище Тани, покорно вздохнула её старшая сестра.

Они шли по центральной площади Копенгагена. Нарядный город оживал после суровой северной зимы, и, казалось, что мирное датское королевство, как громадный «плавучий остров» живёт где-то вдали от роковых бурь мира.

— Когда мы с сёстрами приезжали к ней в гости, бабушка часто плохо говорила о maman. Тогда я страшно на неё обижалась. Но захочет ли она сама увидеть меня? — печально спросла она у своей спутницы. Закутанные в длинные плащи, с саквояжами в руках, они обе сражались с налетающим на них со всех сторон сильным ветром.

— Ну как Вы можете сомневаться, Лотта? Вы родная её внучка, молодая и уже так много пережившая женщина. Она будет просто счастлива узнать, что Вы живы! И к тому же сейчас нам не мешало бы перекусить с дороги.

В полумраке уютного кафе играла тихая музыка. За несколькими стоящими в зале столиками сидели только две пары элегантных дам и господ.

Они устроились в тёмном уголке зала, где, казалось их никто не замечает.

— Шарлотта Грин. Какое смешное имя… А Вы Хелен Унбекант. Как-будто роли в театре. Никогда не думала я, что моя жизнь станет таким приключением. Мы с сёстрами всё время думали, что выйдем замуж и будем жить, как и все другие светские дамы — с мужем, детьми, приёмами и балами. А в детстве у нас было так много учёбы — кажется, что одни уроки и были. От одной мысли о них у меня начинала болеть голова. А я хотела выступать в театре, как госпожа Красинская. Сёстры только смеялись надо мной. И однажды в Царском селе я задумала убежать из дома и поступить в Мариинский театр, — вспоминала великая княжна. — Но добежала я только до Слоновьих ворот парка, а потом так испугалась, что заблужусь и побежала обратно ко дворцу. Но всё это в прошлом, — вздохнула она.