Книга Николай. Спасти царя, страница 41 – Анна Милова

— Изгнание не повод для грусти, — подбадривал он беглецов.

Погостив у родной сестры в Англии, бывшая царица перебралась в родную Данию, где поселилась в Копенгагене, в старинном замке Амалиенборг, резиденции её племянника, короля Христиана X. Из близких людей при ней находилась только старшая дочь Ольга. Целыми днями она почти никого не видела и никуда не выходила. Вечера проводила у себя в спальне, сидя в глубоком кресле и листая миниатюрный альбом с фотокарточками мужа Саши, пропавшего без вести в Сибири сына Михаила, Ники, и своих многочисленных внуков и внучек. Фотокарточку Аликс она, трясясь от гнева, однажды швырнула в не по-весеннему жарко натопленный камин — «эта сумасшедшая немка погубила страну! Только она во всём виновата. Я всю жизнь говорила мужу — берегитесь немцев, от них в России ждите беды. Но меня никто не хотел слушать…»

Патефон крутил «Патетическую сонату» Бетховена, ярко сияла под потолком хрустальная люстра. При её безжалостном свете она отметила, как сильно сморщились её руки, и как они тряслись, когда она листала страницы альбома. Старость — то, чего она боялась больше всего на свете никогда больше не отступит, а будет поглощать её день за днём всё глубже и глубже, словно трясина болота.

— Для чего ты приготовила мне к ужину это чёрное платье? Я выйду только в вечернем, — выговаривала она Ольге. — Никакого повода для траура у нас нет! А ты вечно всё путаешь. Где мой лиловый дорожный костюм?

— Maman, но ведь мы ещё не успели разложить все наши вещи, — пыталась сдерживаться дочь.

— И кстати говоря, ничего нового ты мне так и не сказала. Подумаешь, новости! Я не верю во все эти сказки… — хрипло вскрикнула Мария Фёдоровна. — Мало ли, что могут придумать большевики. Их нигде и никто не видел мёртвыми, так же, как и Мишу; и тела их до сих пор не нашли. В их расстрел я не верю — так можешь всем и передать. — Она всхлипнула, подбородок её задрожал, губы скривились.

В дверь комнаты тихо постучали.

— Кто это к нам ещё? — Всполошилась царица. Поди спроси, но никого не пускай, — велела она дочери.

На пороге стоял пожилой лакей.

— Ваше высочество, прошу Вас простить меня за беспокойство, но я пришёл к Вам по поручению короля. Его величество убедительно просит напомнить императрице о больших счетах за электричество, оплачивать которые ему будет весьма затруднительно.

— Передай его величеству, что супруга русского царя никогда и нигде не будет сидеть в темноте, как мышь, — услыхав его голос, громко крикнула Мария Фёдоровна. — И ступай прочь, Альфред! Ольга, а ты немедля прикажи, чтобы электричество зажгли во всех наших комнатах!

Их дом обнесли высоким, деревянным забором даже со стороны гор. Особняк герцога возвышался на холме, и в самом большом его зале находилось громадное, круглое, от потолка до пола окно с видом на море.

— Ну что ж, вполне себе царское жилище, — довольный Юровский ходил по комнатам, — с роялем, патефоном и даже кинозалом.

На втором этаже обустроили личные покои семьи. Туда из большого зала с окном поднималась чугунная винтовая лестница — девушки жили, как всегда, по двое в комнате. Они занимались рукоделием и учились готовить — жарили морскую рыбу: ежедневно в дом приносили свежий улов.

В цветниках сада росли любимые всеми розы, лилии и гиацинты. Сюда же, в сад выходило окно спальни Аликс. Она почти уже не вставала с постели, и дочери, как и прежде, по очереди несли при ней «дежурство». По вечерам, как и в прошлые годы они собирались в гостиной, читали вслух английские романы или играли в карты. Переписку им запретили, но позволили изредка выходить на пляж и за покупками в город. Гагра всё так же жила своей беззаботной курортной жизнью, будто власть в ней и не менялась — только с осени 1918 года её полностью взяли большевики. О политике, впрочем, они ни с кем не говорили — никто из семьи не просил и не желал читать газет.