Книга Лагерь, который убивает, страница 30 – Валерий Шарапов

— Да, Оля?

— Я подумала вот что. Ребята уже не лежат пластом, может, нам с ними позаниматься?

— Чем? Лечебной физкультурой?

Оля напомнила:

— А этим мы уже. Павел Ионович…

— Знаю-знаю.

— Нет, я имею в виду — по школьной программе. Мы поспрашивали ребят, они будут рады. Соскучились болеть.

— Кто же заниматься будет?

— Мы. Я математику могу, Настя — чистописание, восстанавливать навыки. Светка может с родной речью помочь…

— С родной речью… ну да, да. Хорошая идея, апатия мешает выздоровлению. А вот вы тут и так пропадаете по целой смене, как дома отнесутся?

Ольга услышала то, что хотела, а насчет того, кто как отнесется, у нее лично сомнений не было:

— Конечно, с пониманием.

— Хорошо, — сказала главврач, и Оля отправилась известить актив о том, что инициатива одобрена.

…Однако далеко не все, которые «дома», отнеслись с пониманием. То есть маму и Палыча никто спрашивать не собирался, а Кольке пришлось сказать. Он выслушал, неодобрения не выказал, но мимоходом сказал:

— Ты помнишь: на выходных едем к моим.

Ольга вздохнула:

— Коля, не смогу.

— Это почему?

«Сейчас начнется», — поняла Оля и быстро, чтобы успеть, проговорила:

— Надо убираться, заниматься и это, помогать Наполеонычу.

Кольке истории об этом тихом герое порядочно натерли уши. Но он сдержался, морды не корчил, ругаться не стал, с деланым добродушием напомнил:

— А ты обещала.

— Да, но мама медик, она поймет.

Прокололся Пожарский, желваки заходили:

— Ловко выкрутилась.

Теперь самое время было кротко спросить:

— Зачем же так? Это не моя прихоть. Если просят помощи…

Он прервал:

— Не ври, никто не просил.

В голосе Оли послышались вкрадчивые ноты:

— Об этом надо просить?

— Вас не надо. Сами лезете.

— Это плохо?

— Это уже желание не помочь, а стать незаменимыми. Строительство своего хутора вокруг двора нового атамана.

Ох, как зло и несправедливо. Тут бы развернуться и уйти, но они сидели у Кольки в комнате. Если удалиться, хлопнув дверью, то эхо пойдет на всю округу. Замкнуться в гордом молчании — тоже как-то не очень. Оля выбрала золотую середину:

— Каждый судит по себе. — И принялась собираться.

— Я провожу.

— Спасибо, не надо.

Но Пожарский не из тех, кто спрашивает разрешения — он ставит в известность. В последнее время у них нередко возникали размолвки, год выдавался хлопотный и тревожный. Однако Колька ни разу не позволил девушке идти домой одной. Даже если Оля открытым текстом отшивала — он не обращал внимания, просто шел на приличном расстоянии. Однако если вдруг кто-то появлялся и пытался прилипнуть, провентилировать вопрос о том, куда идет красавица, тотчас появлялся задумчивый Пожарский, засучивающий рукава. Интерес тотчас становился уважительным и вполне нейтральным.

На этот раз Колька сам пошел на мировую, тем более что Оля создала для этого условия, остановившись. В итоге помирились, хотя и поцеловались в темном подъезде прохладнее, чем обычно.

Колька шел домой и злился. Весьма мило, что твоя любимая отзывчивый и безотказный товарищ. Но когда заранее договорились и Пожарские ждут! Съезди сначала, как обещала, а уже потом бросайся себе на помощь! Пусть у нас нет чужих, все свои, но есть те, которые заслуживают более внимательного отношения!

«Надо как-то растолковать ей это, — соображал Пожарский, — а то женишься, придешь с работы усталый, а вместо ужина какая-нибудь общественная нагрузка».