Книга Лагерь, который убивает, страница 28 – Валерий Шарапов

Шор подошла, чтобы сказать колкость в том смысле, что раз не о чем переживать, так и ступайте себе, и взялась за ручку. Сорокин уцепился за нее же, потянул с другой стороны, шепнул в образовавшуюся щель:

— Звоните в любое время. — И лишь после этого отпустил ручку и ушел.

Потом главврач поднялась по лестнице, как бы со стороны услышала стук своих каблуков — в точности копыта полудохлой коровы стучат. Какая гробовая тишь. Дежурная по этажу бдительно спала на посту. Коридор, на выскобленном полу пятна света — свет, потом чернильная тьма, снова свет, снова темень.

В одной из таких теней, на деревянной скамейке, сидел Серебровский — прямо, спина в струну, халат стоял колом, как гипсовый. Лицо застывшее, как маска, глаза распахнутые, неподвижные, стеклянные. Маргарита потрясла его за плечо, в испуге прощупала пульс, невольно вздохнула — и не смогла позвать по фамилии.

— Паша.

Он вздрогнул, лицо и глаза ожили, глянули осмысленно. Шор провела холодной ладонью по его ледяному, в испарине, лбу:

— Тихо, тсс-с-с.

Серебровский все тер лицо, точно возвращая ему прежний вид, приговаривал:

— Все, все, я тут. Привезли его, да? Я нужен?

— Кого?

— Гулого.

Маргарита ужаснулась, ледяной ком провалился в желудок, но внешне спокойно она спросила:

— А кто это, Паша?

— Как же… ох, — он осторожно, точно стеклянные, разогнул свои суставы, — простите. Видимо, что-то приснилось.

— Надо спать. И в нормальном положении. Иди к себе.

Он пошел по коридору, с каждым шагом все увереннее. Маргарита Вильгельмовна подождала, пока он скроется.

Было неспокойно. Было большое желание посидеть тут, на страже, у палат ребят. Желание-то было, сил — нет. Она тоже ушла спать, и на удивление, удалось позаниматься этим до утра. А при свете ни следа необъяснимой жути не осталось.

Жизнь налаживалась, все больше коек освобождались, дети на своих ногах расходились по домам. Восстанавливались, хотя и медленно. Шор слышала, как девочки, натирая полы, делятся страхами с Ольгой:

— …слабые, как цыплятки раздавленные.

— …говорю ей: что ж ты, снова забыла? А она только глазами хлопает: тут помню — тут не помню.

— …как учиться-то будут?

И здравомыслящая Гладкова лишь отмахивалась:

— Ой, и не говорите. Поголовно все на второй год останутся.

Все верно. Скоро поплетутся эти, с позволения сказать, ученики, а что они там усвоят, полудохлые? «Так, все. Наше дело поставить на ноги — дальше пусть учителя разбираются, родители». Фу, как мерзко. Так же мерзко, как тогда, когда Гулого отправляла в госпиталь — все безукоризненно верно сделано, и все равно ощущаешь себя предателем и хатаскрайником.

«Ничего. Все можно преодолеть, если не опускать рук…»

— …не опускать рук — вот главное.

Это кто тут мысли подслушивает? Надо же, как вовремя прозвучало то, что гнездилось в голове.

А это на посту Старуха напутствовала какую-то настоящую старушенцию: крошечную, усохшую, сморщенную, как компотная груша. Напоследок Лия измерила давление, изучила зрачки, прощупала пульс, и болтала, болтала — как-то очень нетипично для себя:

— Нельзя, нельзя крылышки складывать, вы всем нужны.

— Кому? У меня не осталось никого.

— Ошибаетесь. Вы преподаватель, счастливый человек. У вас ежегодно столько детей появляется, вы всех своих учеников, можно сказать, рождаете для будущей жизни. Ротик откройте, пожалуйста, глазки вверх… вот так, хорошо.