Знаете, в первый момент Феликс не произвёл на меня особенного впечатления. Ну, кроме роста, конечно. Он очень высокий, но при этом не „жердь“ нескладная, а вполне соразмерный. И не сутулый. Не знаю, обращали ли вы внимание, но многие высокие люди – самые высокие в классе, самые высокие в группе, в отделе, во взводе, да где угодно, часто сутулятся. Это от того, что они немного стесняются своего роста и часто наклоняются к собеседникам. Вербин же несёт свой рост без всякого стеснения, у него всегда расправлены плечи, и его совершенно не напрягает, что люди смотрят на него снизу вверх. Думаю, его начальникам это не нравится, но Феликсу плевать. Он не сгибается. Но иногда наклоняется, когда сам того захочет. Согласитесь, такая особенность много говорит о человеке? Но её я заметила потом. Тогда же я сочла Вербина следующим полицейским, которого нужно отшить стандартными ответами и при этом попытаться вытащить из него что-нибудь полезное, нужное для следующей книги. А ещё меня интересовало, вернулись ли полицейские к расследованию старых убийств, потому что с точки зрения маркетинга это стало бы настоящим подарком и придало роману мощный импульс, совсем нелишний, учитывая подписанный контракт на экранизацию. Что же касается убийства Павла Русинова, то я решила, что этим эпизодом начнётся моя новая книга.
Сам же Феликс показался тусклым, напомню: всем, кроме роста, и слишком вежливым для полицейского. Даже Павел – пенсионер, держался куда увереннее и говорил с большим напором. С Русиновым я чувствовала себя, как на допросе. Вербин же завязал непонятный разговор, задавал вопросы, вроде не относящиеся к делу, хотя должен был знать, что я прекрасно понимаю, почему он явился. Потом оглушил известием о смерти Павла. Об убийстве Павла. Специально выбрал момент – и оглушил. Очень умело использовал эффект неожиданности. И вот тогда, прийдя в себя, я испугалась Вербина. Потому что наконец сообразила, зачем были нужны неочевидные вопросы: он изучал меня и высчитывал, могу ли я быть причастна к убийству Павла? А если причастна, то каким образом? Я ждала подвоха в вопросах, старательно продумывала ответы, а подвох таился в самом разговоре.
Я просто не поняла его настоящую цель…»
«В „тёплых, ламповых“ убийствах присутствует особый шарм. Нет яростных ударов, взрыва адреналина, напряжения мышц, глубокого дыхания и борьбы. Да, можно сказать, что в таких случаях я наношу удар исподтишка, тщательно выбирая момент, когда жертва не в состоянии оказать сопротивления, но разве это важно? Ведь я всё равно убиваю. Я всё равно чувствую вкус отнимаемой жизни. И когда я использую нож или другое оружие, то считаю его не „грязным“, просто другим, доставляющим иное удовольствие. Волнующее меня иначе. Согласитесь, ужин состоит не только из стейка с кровью: есть закуски, салат, десерт, в конце концов, и даже явившись за стол голодным, жаждущим исключительно мяса, зачем отказываться от закусок? Овощей? Десерта? Блюдо, которое нравится больше всего, ты всё равно съешь, но в сочетании с остальными, ужин получится гармоничным. Законченным.
Тем более сейчас я говорю не об ужине, а о Ночи… в которой предусмотрено несколько блюд разной степени насыщенности и пикантности. И каждое из них доставляет своё неповторимое удовольствие. Каждое готовится по-особенному. Например, прелесть этого, „тёплого, лампового“, заключалась в наблюдении. За все месяцы слежки я не приближался к жертве, ни разу не заговорил с ней, никогда не оказывался рядом. Нет, лгу – один раз оказался, но она меня не заметила, хоть я и касался её плечом. Переживая при этом уникальный коктейль потрясающих ощущений: я – Судьба, почти прижимаюсь, а она этого не замечает, не чувствует, не понимает, что можно попробовать упасть на колени и молить, захлёбываясь слезами, молить о пощаде, которой не будет, но всё равно продолжать молить… Она об этом не знала.
