Книга В сумерках моря, страница 147 – Вадим Панов

— Я тоже персонаж?

— Ты – единственный якорь, который удерживает меня в реальности, который показывает, что всё вокруг реально. – Джина потёрлась щекой о его ладонь. – Может, звать тебя Якорем?

— Лучше не надо.

— Я пошутила. – Джина тихонько вздохнула. – Ладно, не буду лгать: с тобой тоже страшно. Но с тобой надёжно, Флекс, с тобой – по-настоящему. Это такое чувство, которое невозможно объяснить, только уловить… но уловить его легко, потому что оно очень важное… – Она вдруг приподнялась на локте и, глядя Чащину в глаза, неожиданно спросила: – На каком этаже ты живёшь?

— Понятия не имею.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Ах, ну, да… Так попытайся вспомнить.

Он знал, что если женщина просит, лучше сделать, поэтому послушно напрягся, пытаясь как-то сложить воспоминания или воспоминания чувств, после чего осторожно ответил:

— Мне кажется, что и не высоко, но и не низко. Точно не ниже четвёртого, но вряд ли выше десятого.

— Почему ты так думаешь?

— Просто попробовал представить свои ощущения, когда выглядываю в окно квартиры.

— Это твоя квартира?

— Да.

— Что ты ещё помнишь?

— Книги.

— Ты точно бандит? – шутливо удивилась девушка.

— Предположительно, да. – Чащин тихонько рассмеялся. – Но, возможно, в прошлом я был интеллигентным человеком.

— Или твои родители были интеллигентными людьми.

— Или так.

— Они живы?

— Я не помню.

— А по ощущениям?

— И по ощущениям тоже.

— Извини.

— О чём ты хотела рассказать?

Феликс понял, что девушка не просто так завела разговор об этаже, на котором он живёт. И не ошибся.

— Не рассказать, а поделиться. – Джина вновь улеглась на подушку, точнее, на его плечо, которое она деловито подложила себе под голову, и продолжила: – Я живу на двадцать втором этаже и, бывает, утром выхожу на площадку, вызываю лифт и стою, жду. Жду минуту. Две. Пять. Я слышу движение в шахтах, я знаю, что лифты работают, проезжают мимо, но не останавливаются на моём этаже. Как будто его нет. Нет этажа, а вместе с ним нет и меня. Кабины с людьми проезжают то вверх, то вниз, иногда я даже слышу обрывки разговоров, но никого не вижу. Никто не останавливается, чтобы забрать меня. И никто не выходит из квартир. На площадке я совершенно одна. Я заперта на этаже и не знаю, смогу ли вырваться. И тогда мне кажется, что кто-то из нас умер: или я, или они. Потому что мы рядом, но не вместе. Я ощущаю себя одной. Мне кажется, что если я закричу, никто не услышит. Мне кажется, что ни одна дверь на моём этаже никогда не откроется, даже в мою квартиру – я не смогу её открыть, чтобы вернуться, потому что сейчас вернуться нельзя. Мне кажется, что лифт не придёт и я буду стоять на площадке вечность. Просто стоять. Не бегать по ней, не взывать о помощи, не рыдать, царапая двери ногтями, а просто стоять. И это не смирение… А может, и смирение… Потому что зачем что-то делать, если ты одна? Понимаешь? Одна на площадке, мимо которой без остановки проезжают лифты, одна везде, потому что это ощущение иногда накатывало на меня в других местах: и дома, и на улице, и даже в клубе… Так тоже бывает, оказывается: ты в большой компании, вокруг людей ещё больше, незнакомых, конечно, но какая разница, ведь я всё равно ощущала себя на площадке у лифта. Но с тех пор, как я встретила тебя, это чувство ни разу не появилось. И я… Я вспоминаю о нём с недоумением. А ещё мне кажется странным, что я его испытывала. – Джина подалась к нему, прижавшись теснее. – Я хотела, чтобы ты об этом знал.