Книга Прах херувимов, страница 96 – Евгения Райнеш

Аграфья выговорила сложное слово легко, словно много раз произносила его прежде.

— У меня? — поразился Ларик. Тётка посмотрела на него долгим взглядом.

— У тебя ли? Не знаю. Никто не знает. Тайну эту Анна с собой в могилу унесла.

— Так какую всё-таки тайну, Агафья Тимофеевна⁈ — вскричал, взмолившись, Ларик. — Какую?!!!

Тётка опять укоризненно покачала головой:

— Аграфья я. Аграфья. А тайна такая, что был у Анны младенец болезнью скрюченный, а вдруг с каких-то пор народ замечать стал, что ребёночек-то здоровый. Вот так дело было. А отец твой радоваться чудесному выздоровлению не торопился, а вроде как умом тронулся. Всё твердил, что Анне в лесу ребёнка шишиги подменили. Какие шишиги, в каком лесу? Про то я не знаю, не пытай. Вот не знаю и всё. Только думает он, что ты подменыш. Вот такие дела, Илларион…

— Значит, меня никто не усыновлял? — Ларик пытался подвести хоть какую-то реальную базу под этот странный рассказ.

— Так ты, вроде, в браке-то и родился. И свидетельство о рождении имелось. Чего тебя усыновлять? С какой стати?

— Но это как бы и не я у родителей родился? Это был не я? Кто-то другой, который больной был, а потом пропал?

— Может — так, а может, это ты выздоровел, — развела руками Аграфья. — Каким-нибудь совершенно волшебным способом. Так что и следов от болезни не осталось. Правду Анна, мать твоя, знала. Только тайну эту она с собой в могилу унесла. «Это мой ребёнок», и всё. Впрочем, об этом разве кто спрашивал…

— И примет никаких у младенца не было, чтобы обман понять?

— Да кто ж вас, младенцев, разберёт, — Аграфья поджала губы, и по этому жесту Ларик понял, что у неё самой детей никогда не было. — Вы все похожи. А как младенец заболел, так Анна полгода вообще никого к нему не подпускала. Ни родственников, ни знакомых, ни соседей. Только врачиху нашу. Сглаза боялась. Хотя куда уж больше сглазу-то, чем приключилось? А врачиха и тогда уже в возрасте была, а ныне, так померла давно. И её ни о чём не спросить теперь. Не у кого тебе правду узнать, милый…

Аграфья вздохнула и подвинула к Ларику корзинку с булочками.

Яська наконец-то взялась за дело, которым хотела заняться уже давно. Накануне она вспомнила, как в одном детективном фильме следователь рисовал на большом листе схему преступления, включая в неё все новых и новых участников.

В её голове всё уже окончательно запуталось от поступающих вводных, и Яська решила, что этот метод для приведения в порядок информации очень даже неплох. Она взяла с веранды уже ненужный кусок старого картона, которым Аида прикрывала свои драгоценные сорняки от палящих лучей солнца, и написала на нём фломастером: «Ларик». Потом от имени подрисовала несколько стрелочек, под каждой подписав шестерых клиентов мастера. «Ларик» стал похож на солнце, обрамлённое кривоватыми протуберанцами.

Яська полюбовалась на получившуюся картину и подписала рядом с Лариком Геру, а в число жертв внесла ещё и Тумбу. Гера сказал, что пса, похоже, отравили, значит, внезапно взбесившаяся собака оказалась невольной участницей событий. Если кто-то специально испортил чернила для татуажа, он вполне мог испытать препарат на Тумбе, который постоянно тынялся в Лариковом дворе.

Придя в восторг от своего вдруг открывшегося таланта к дедуктивному мышлению, Яська застряла. А когда поняла, что уже целый час угрюмо и безрезультатно взирает на всю ту же картину с известными ей лицами и даже одной мордой, новоиспечённая сыщица решила отложить картонку. До момента, когда снизойдёт очередное озарение. Тем более что она, погрузившись в размышления, потеряла счёт времени и теперь опаздывала на встречу с Алиной, которая в конце концов согласилась помочь ей с покраской волос.