Книга Прах херувимов, страница 79 – Евгения Райнеш

И Алина в подтверждение своих слов опять оглушительно чихнула.

Яблоки и дым. Кисло-сладкая густая пена и поджаренное на углях мясо. Запах такой знакомый. Тянется вдоль побережья, уносится в горы, чтобы растаять в облаках.

Прошли века, но запах остался тот же.

Его звали Демиром. Владетель земель Дже, архонт по крови, княжеский наследник. Тонкие сильные пальцы натягивают нити-судьбы всех, кто рождается на его земле. Каждый взгляд тёмных глаз — надежда или приговор. Поворот головы — милость или наказание. Жизнь и смерть.

Особенно — смерть.

Мясо на углях. Этот запах всегда окутывал ущелье, когда наступала пора жертвенной свадьбы. Только начинали падать под собственной тяжестью яблоки в садах, разжигался самый главный костёр. Раздирающее небо крики и дым, уносящий их в трещины и разрывы пространства.

Всегда было семь: невеста с женихом и пятеро, что держат по краям звезду. Остриё, вспарывающее завесу между тем и этим миром. Пронзающее вечность, за которой кипит ярость древних богов, не знающих, что такое время.

Древние боги никуда не ушли. Они спали глубоко и спокойно в недрах земли, заметённые песками небытия. Люди могли их забыть, но от этого факт существования древних не исчезал. На их костяках держалось всё, что после возникло в этом мире. Беспощадные и не ведающие ничего, кроме голода и насыщения… Тем не менее — пропади они, всё сущее провалилось бы в бездонную яму хаоса. Исчез бы мир, как будто его и не было, вместе с новыми богами, взращёнными на плоти старых.

Они дышали вечностью в безбрежном сне, чем-то похожим на человеческую смерть. До тех пор, пока не начинал мучить голод. Тогда древние просыпались в жадной ярости, той самой, что раздирает растревоженного на середине зимы дикого зверя. В неистовой жажде, голоде, что затмевает все остальные чувства. Да и доступны ли им иные чувства? Могли ли вообще быть? Голод и жажда. На них вырос этот странный мир, древние же и оставались его основой.

Проснувшийся голод необходимо утолить. Дать древним то, что они хотят. Иначе в слепой ярости снесут с лица земли народ, за который отвечал кровью по праву рождения Демир Дже.

И тогда он разжигал костёр жертвенной свадьбы.

Но архонт только назначал действо. Его участников устанавливал не он, знаки богов метили избранных. Волей архонта было лишь определить: когда и кто из них созрел для жертвенного огня. Если он ошибётся и примет простое родимое пятно за знак, его ждёт ярость древних. Даже если не теперь, она неминуемо настигнет в потустороннем мире.

Де-Мир-Дже, вдыхая тягучую, кружащую голову смесь кисло-сладкого и горького, переносился в шатёр, выложенный коврами. Там, в Ущелье Праха, вдали от разукрашенного города, что стоял на перекрёстке торговых путей, задолго до главного дня готовилось костровище. Низшие жрецы собственными руками таскали в кучу ими же и порубленный лес, высушенный на жарком солнце до хрупкой ломкости. Изодранными в кровь ладонями складывали из истомившихся досок и звонких веток символы. Знаки, по которым древние боги поймут, что их зовут на пиршество.

Де-Мир-Дже и сейчас чувствует запах горячего вина, исходящего пьяным паром из семейного кубка. Ладонь помнит гладь, выдолбленную из пожелтевшего рога уже несуществующего зверя. Настолько древнего, что сосуд хранит дыхание, наверное, ещё и прадеда, и прапрадеда. Сколы по его краям — память о предках. Губы чувствуют неровности, и от этого кажется, что пьяный горячий пар — дух тех, кто стоит за спиной. Лица давно скрылись во мраке столетий, но кровь, которая клокочет в Демире, мешаясь с вином, — это и их кровь.