Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 33 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

— Вижу порт, — сказала Алиса где-то над моим затылком. — Коннектор порта чистый, коррозии нет. Ввожу иглу. Не двигайся. Не дыши.

Я замер. Лёгкие «Трактора» остановились, и тишина стала тяжелой. Я слышал гудение лампы. Шорох перчаток Алисы по металлическому корпусу флешера. Своё собственное сердцебиение, которое стучало в ушах глухим метрономом.

Игла вошла в порт.

Первую четверть секунды я подумал: ничего страшного. Почти не больно. Давление, лёгкий дискомфорт, ощущение чужеродного предмета в основании черепа, не более того. И успел порадоваться, что все эти разговоры про адскую боль были преувеличе…

Потом игла прошла барьер и коснулась спинного мозга.

Мир взорвался. Как будто мне вбили раскалённый железнодорожный костыль в затылок и провернули.

Потом последовал взрыв белых пятен перед глазами, как фотовспышки, бьющие в упор, одна за другой, и за каждой приходила секунда черноты, а потом новая вспышка, ещё ярче, ещё злее.

Челюсти сжались. Я не давал им команды, они сжались сами, рефлекторно, с такой силой, что синтетическая эмаль зубов «Трактора» хрустнула, и мелкая крошка посыпалась на язык, горькая, минеральная, как песок.

Звука не было. То есть звук был, наверное, гудение ламп и голос Алисы, и может быть, скрежет металла, но мозг отказался его обрабатывать, потому что весь вычислительный ресурс ушёл на одну задачу: не двигаться. Не дёрнуть шеей. Не шевельнуться ни на миллиметр, потому что один миллиметр сейчас равнялся вечности в парализованном теле.

Гидравлика «Трактора» взвыла на высокой ноте. Сервоприводы в руках получили панический сигнал от мышечных контроллеров и врубились на полную мощность, и мои пальцы впились в края хирургического стола с усилием, на которое был способен тяжёлый инженерный аватар.

Металл стола прогнулся. Края загнулись внутрь, и на гладкой стальной поверхности остались десять глубоких вмятин от десяти пальцев «Трактора», каждая глубиной в сантиметр.

Но шея не дрогнула. Ни на миллиметр.

Тридцать лет минных полей. Тридцать лет работы, где рука не имеет права дрожать, где дыхание не имеет права сбиться, где тело не имеет права предать, потому что предательство тела на минном поле означает закрытый гроб и флаг сверху.

Перед глазами, поверх белых вспышек, начал мигать интерфейс.

Красные окна выскакивали одно за другим, наползая друг на друга, как черепица на крыше, которую сносит ураганом.

[ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКИЙ ВЗЛОМ ЯДРА СИСТЕМЫ!]

[НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ ПРОТОКОЛОВ ЛОЯЛЬНОСТИ!]

[НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП К НЕЙРОКАНАЛУ!]

[СБОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ! СБОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ! СБОЙ… ]

Бегущие строки кода закрыли обзор. Цифры, символы, шестнадцатеричные адреса мелькали перед глазами с такой скоростью, что превратились в зелёный водопад, неразличимый, бессмысленный, льющийся сверху вниз, как в тех старых фильмах про хакеров, которые Сашка смотрел в детстве, когда ещё жил дома и ещё разговаривал со мной.

Сашка. Я держался за это имя, как держатся за трос над пропастью. Пальцы гнули сталь стола, спинной мозг горел, а я думал о Сашке на «Востоке-5».

Красные окна замигали быстрее, слились в сплошное красное поле, как будто кто-то залил интерфейс кровью. Потом красное начало гаснуть. Не сразу, а фрагментами, как гаснут пиксели на разбитом мониторе, участок за участком, от краёв к центру.