Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Я не смогла ответить. Просто прижала её к себе крепче, уткнулась носом в её волосы, пахнущие жасмином и шампунем, и позволила слезам течь — горячим, солёным, счастливым, — и мы стояли так, обнявшись, в маленькой комнате невесты, пока за дверью не заиграла музыка. Орган. Первый аккорд ударил в грудь, как волна, и я вздрогнула. Древние, торжественные, вибрирующие звуки наполнили церковь, отразились от белёных стен, от золотых икон, от сводчатого потолка, расписанного ангелами, и закружились под куполом, как стая невидимых птиц. Двери церкви распахнулись — обе створки, тяжёлые, дубовые, обитые железом, — и в проёме хлынул свет: ослепительный, майский, золотой, пахнущий сиренью и нагретой хвоей. Я шла по дорожке, усыпанной лепестками роз. Белых, кремовых, нежно-розовых — тысячи лепестков, устилавших каменные плиты от порога до алтаря, мягких, как шёлк, влажных от утренней росы, и каждый мой шаг оставлял на них едва заметный след, как будто я шла не по камню, а по облаку. Слева и справа стояли скамьи, и на них сидели наши двадцать человек — мама в первом ряду, сжимающая платочек обеими руками, папа рядом с ней, красный как рак и совершенно счастливый, Эрика у алтаря, кусающая губу, чтобы не расплакаться раньше времени, — и все они смотрели на меня, и в их глазах было столько любви, что я чувствовала её физически, как тепло, как прикосновение, как объятие. Я держала под руку отца. Он приехал вместе с мамой — мой тихий, скромный, вечно уставший папа, который всю жизнь работал на заводе и ни разу в жизни не летал на самолёте, а сегодня сидел в бизнес-классе и пил шампанское, потому что Стас прислал за ними частный борт, и папа до сих пор не мог в это поверить. Он вёл меня к алтарю — неловко, осторожно, боясь наступить мне на шлейф, — и его рука дрожала на моём локте, и я чувствовала, как он сглатывает, как его дыхание сбивается, и знала: он плачет. Он вытирал украдкой слезу своим наглаженным платком — тем самым, белым, с монограммой, который мама подарила ему на тридцатилетие и который он хранил в нагрудном кармане пиджака, как талисман, — и пытался делать вид, что у него просто аллергия на пыльцу, и это было так трогательно, так по-отцовски, что я сама чуть не разрыдалась прямо посреди прохода. — Держись, пап, — прошептала я, сжимая его ладонь. — Я держусь, дочка, — прохрипел он, и его голос сорвался. — Я держусь. Просто… ты такая красивая. Такая взрослая. А мне кажется, что я только вчера учил тебя кататься на велосипеде. Я поцеловала его в щёку — быстро, нежно, солёно от слёз, — и он кивнул, выпрямился, и повёл меня дальше, к тому месту, где заканчивалась моя старая жизнь и начиналась новая. А у алтаря стоял Стас. В чёрном строгом костюме, безупречном, как всегда, — ни складки, ни пылинки, ни единого изъяна, — с белоснежной рубашкой и тёмным галстуком, закреплённым серебряной булавкой. Его волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и резкие скулы, и он стоял прямо, не шевелясь, как статуя, как скала, как тот самый ледяной монолит, которым его считал весь деловой мир. Но я видела то, чего не видели другие. Я видела, как дрожат его руки, сжатые за спиной. Я видела, как бешено пульсирует жилка на его виске. Я видела, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул, — и знала: он волнуется. Этот мужчина, который вёл переговоры с акулами мирового бизнеса и не морщился, который принимал решения, от которых зависели судьбы тысяч людей, и не дрогнул ни разу, — стоял сейчас у алтаря в старой церкви на берегу озера и боялся. Боялся, что я не дойду. Что я передумаю. Что это сон, который сейчас рассеется, как туман над водой. |