Книга Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время, страница 63 – Ласло Ф. Фёлдени

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»

📃 Cтраница 63

Иллюстрация к книге — Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время [book-illustration-34.webp]

Шарль Марвиль. Ратуша (Отель-де-Виль де Пари). Ок. 1865 г.

Иллюстрация к книге — Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время [book-illustration-35.webp]

Шарль Марвиль. Ратуша (Отель-де-Виль де Пари). 1871 г.

На двух снимках Марвиля запечатлены «посевы» и «руины», о которых говорил Мюссе. Эти фотографии, на которых изображены обреченные на снос старые улицы и площади, показывают Янусову двуликость Парижа. 28 марта 1811 года Стендаль записал в своем дневнике слова своего друга, инженера Луи Крозе: «По прибытии в Париж я заметил, что лица людей беспокойны и завистливы. Увидев их, я подумал о том, что эти люди в таком состоянии духа, жаждут того, чего не смогут получить никогда. Каждый пешеход, бросающий взгляд на карету, какой бы дрянной та ни была, смотрит на нее с завистью: этой характерной черты не увидеть больше нигде, только в Париже. Сегодня утром я встретил хорошеньких девушек, лбы которых прорезали по пять-шесть глубоких морщин: очевидно, их избороздила зависть»[223]. Крозе, как и Стендаль, был уроженцем Гренобля и глазами провинциала видел то, что для парижан, возможно, было естественным, и потому они не обращали на это внимания. Как инженер, он, возможно, видел и то, чего парижане пока не видели, а именно – что если такое душевное состояние станет всеобщим и вселенский эгоизм, диагностированный Бальзаком, возобладает над всеми, тогда люди не пощадят и окружающую их среду.

Радикальное преобразование Парижа между 1853 и 1870 годами – градостроительное проявление свойственного XIX веку современного образа мышления. Спустя столетие после снимка Крозе, в 1905 году, эссеист Шарль Морис писал о жителях нового Парижа: «Я вижу эту холодность на улицах, в жестких, напряженных лицах моих современников. Это влияние разобщенности, которая не только отделяет нас друг от друга, но разделяет нас и внутренне, отграничивает нашу чувствительность от нашего ума»[224] (Mercure de France, 58 [1 декабря 1905 г.]). Крозе увидел то же, что и Морис; первый заметил на лицах неизбежное будущее, второй – непоправимое прошлое.

Если никто не считается с другими и преследует только собственные интересы, то, что можно назвать «Я», эго, остается предоставленным самому себе и, не имея за что ухватиться, вечно стремится к чему-то новому. «Надо быть абсолютно во всем современным, – говорит Рембо в самом конце “Одного лета в аду” и добавляет: – Духовная битва так же свирепа, как сражения армии»[225]. Преображение Парижа – битва духа с камнями, без оглядки на прошлое, желания и вкусы предков.

Строительство идет рука об руку с разрушением, а разрушение само по себе строительство. Из 27 тысяч зданий, снесенных во времена Второй империи, 20 % населения Парижа, около 350 тысяч человек, были вынуждены переехать[226]. Были и те, кто преуспевал, – например, те, кто ловко наживался, кто был расчетлив, у кого отчуждали собственность за большие деньги, – и те, кто терпел убытки. «Такова судьба: прошлое пожирается настоящим, престиж одного поглощается реальностью другого, а будущее уже ждет, чтобы в свою очередь поглотить его!»[227] – писал Эдуар Фурнье в 1853 году, менее чем через год после начала сноса, в ходе которого квартал Карусель и квартал Дуайен были разрушены первыми. На сделанной в то время фотографии разрушений Париж напоминает Дрезден после бомбардировки 15 февраля 1945 года. Однако между руинами и руинами есть огромная разница. В случае Дрездена прошлое состоялось в виде руин, но в случае с Парижем будущее ураганом пронеслось по настоящему. В Париже будущее поглотило прошлое, в Дрездене прошлое поглотило настоящее – как в Берлине, с которым еще до бомбежек Гитлер и Шпеер собирались сделать то же, что Наполеон III и Осман сделали с Парижем, только не ради живших там людей, а во имя идеологии, которой они были одержимы. В противоположность Шпееру и Гитлеру, Осман был свободен от завороженности идеологией. Разрушение Дрездена – косвенное следствие гитлеровских идей. Поэтому Дрезден, восстановленный в 1990-х годах, – город ложный и фальшивый: была предпринята попытка воссоздать идеализированное прошлое, предполагающее, что вселенского пожара не было. «Настоящее», то есть состояние 1945 года, оболгали. Перестроенный Париж – другой: здесь воображаемое будущее действительно воплотилось в жизнь. Было построено почти 140 километров новых дорог и улиц, 675 километров новых тротуаров и установлено 32 тысячи уличных фонарей[228]. Кроме того, было посажено 80 тысяч деревьев и проложено 500 километров канализационных коллекторов под землей. Прошлое здесь не оболгали – его поглотили. Прошлое же незаметно встроилось в организм, чтобы в самые неожиданные моменты появляться вновь – как воспоминание, ностальгия, action gratuite,рефлекс, чувство нехватки. А то и как доходящая до отвращения пресыщенность, овладевающая человеком, когда он в изнеможении бредет по бесконечным проспектам, застроенным доходными домами одинакового размера, с одинаковыми фасадами, по проспектам прямым, как стрела, как траектория лезвия гильотины.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь