Онлайн книга «Элегии родины»
|
Когда мы добрались домой, настало время вечерней молитвы. Султан спросил, найдется ли у нас для него молитвенный коврик. Если нет, сойдет и чистое полотенце. Я пошел перерывать дом. В комнате родителей все еще лежал мамин черный с красным коврик, – выданный ее родителями накануне переезда в Новый Свет, – с загнутым левым верхним углом, означающий прерванную последнюю молитву, которую она собиралась вернуться и завершить, но уже этого не сделала. Отец после ее смерти этот коврик не трогал. Мы оба избегали трогать ее вещи уже больше двух с половиной лет. Ее шкафы все еще были полны, подзеркальник в главной ванной тоже, и даже стеклянный стаканчик все еще стоял на тумбочке. Пробормотав извинение воображаемому призраку матери, я сложил коврик, отнес Султану и показал, в какой стороне Мекка. Задержавшись в коридоре за дверью, я видел, как он опустил голову, поклонился, затем простерся на коврике, и губы его беззвучно зашевелились, повторяя ритуальные строчки. Овладевшее мной ощущение покоя трудно было бы не заметить. Прошло лет двадцать, как я в последний раз молился по-мусульмански. Может быть, подумал я, пришло время опять попытаться. Вернувшись в кухню, я увидел, что отец возится с коктейльным набором, отмеряет вермут мерным стаканчиком и выливает в шейкер. — Что это ты делаешь? – спросил я. — «Мартини», – ответил он с плутоватой улыбкой. — С каких это пор ты пьешь «мартини»? — Я его не пью. Но он любит этот коктейль. — Дядя Султан? — Впервые я попробовал «мартини» как раз с ним, – сказал он, завинчивая крышку шейкера. – Тогда он был мартиниевый наркоман. Посмотрим, насколько серьезно этот новоявленный святоша относится к собственной чуши. И он начал взбалтывать смесь. К моему удивлению, Султан не отказался от стакана, который отец ему предложил, когда дядя вышел в кухню после своих молитв, – хотя только попробовать. Поднеся стакан с широким краем к губам, он сделал глоток. — Вермута слишком много, – сказал он, поморщившись. — Точно по рецепту, – ответил отец. — Может, вермут какой-то не такой. Отец взял стакан и тоже попробовал. — Мне нравится, – сказал он. – Но я тебе сделаю другой, если хочешь. — Сделай себе, Сикандер, если хочешь. Даже на тот маловероятный случай, что ты сможешь его сделать как надо, – в чем я сомневаюсь, – мне это неинтересно. – Султан обернулся ко мне: – Пойдем, бета. Вручу тебе твой подарок. Наверху, в комнате для гостей, он достал из своей «виттоновской» сумки книгу в подарочной обертке и вручил мне. — Не маленькая, – сказал я, взвешивая ее на руках. — Надеюсь, что у тебя еще такой нет. Я разорвал обертку. Это было старое издание «Маснави» Руми[37]. — Нет. Я всегда думал, что надо бы мне ее прочитать. — Вот это я и подумал, когда увидел твою пьесу. Ту, что в Омахе ставили. — И ты подумал, что мне надо прочитать «Маснави»? — Ты там в одном месте над ним смеешься, и я подумал: «Он не знает Руми, потому что если бы знал, то не захотел бы над ним смеяться…» — Я не над Руми смеюсь. Я смеюсь над тем человеком, который думает, будто что-то знает об исламе, потому что читает Руми. — Но всякий, кто читает Руми, действительно что-то знает об исламе, бета. Что-то хорошее, что-то важное. Для меня эта книга – мой Коран. – Он стал разбирать сумку, вынимая носки, белье, бритвенный прибор. – Ты только не пойми меня неправильно, твоя пьеса мне понравилась. Она чудесная, веселая, острая. Но местами чуть срывается на крик, понимаешь? |