Онлайн книга «Марсель Пруст. Смесь»
|
Иными словами, пространство сгущения хлопьев – это «Прямоугольник»[82]; его характерная особенность – то, какую важность имеют и как легко в него добавляются вставки; как вы знаете, Пруст часто пользовался вставками, он то и дело вставлял новые куски текста – и это было техникой его письма. Я уже говорил, что это как способ приготовления майонеза: как только материал загустел, можно добавлять сколько хочешь оливкового масла, майонеза становится всё больше и больше; и в рукописях Пруста часто перед каким-либо отрывком мы обнаруживаем указание: «куда-нибудь вставить». Пруст сознательно прибегал к приему вставки и понимал его определяющую роль в произведении; не случайно в 1919 году он пишет Гастону Галлимару, который взялся издавать последующие тома его книги после первого, который издал Грассе; как всякому издателю, Грассе не хотелось раскошеливаться на так называемые авторские исправления – он наверняка протестовал против вставок, а Пруст ему отвечал: «Поскольку вы по вашей доброте находите в моих книгах нечто прекрасное, то, что вам по вкусу, поверьте, что этим они обязаны именно тому избыточному питанию, которое я в них вливаю, пока жив, что физически воплощается в этих вставках»[83]. И вероятно, – я об этом уже говорил, – если бы Пруст, завершив свою книгу, жил дольше, он не написал бы ничего нового, он, как мне кажется, просто не мог бы написать ничего нового и провел бы остаток жизни, добавляя всё новые вставки, потому что éidos [84] «Поисков» заключается в том, что это произведение бесконечно и только смерть может положить ему конец, несмотря на то что его логическое завершение – это «Обретенное время»; дело в том, что бесконечность простирается не вдаль, а вглубь: само повествование не бесконечно, зато бесконечность обнаруживается во множестве мест книги, где возможны вставки, добавки, до-полнения и до-кормы. (p. 488–489) Всё творчество Пруста, многословие, свойственное его письму, почти бесконечные фразы, обилие переписки, даже почерк, – всё подсказывает, что он писал от руки очень быстро (несмотря на то что, как я уже упоминал, ему приходилось преодолевать множество материальных помех: он писал в постели, скверным пером, с почти пустой чернильницей, с единственной лампочкой на потолке – и всё-таки очень быстро), и весь его труд зависел от легкости, с которой его рука управлялась с пером. В письме к Роберу Дрейфусу (1888) Пруст признавался, что пишет галопом [85].Очень точное выражение! И, по-моему, «галоп» предполагает асимптотическое сближение физического и умственного (или эмоционального) усилия. Писать «галопом» – значит стремиться к объединению умственного и физического: рука словно напрямую связана с умственным, и это важно: рука уже не демультипликативное орудие. Демультипликация – это основная форма человеческого. Вы помните две увлекательнейшие гипотезы Леви-Стросса и Якобсона о процессе демультипликации, свойственном человеку: в каком-то смысле человек – животное, умеющее демультиплицировать; приводятся три примера демультипликации: первый – это орудие, демультиплицирующее, то есть усиливающее жест; второе – язык, который также представляет собой систему демультипликации, поскольку есть фразы, слова, буквы, то есть разные уровни демультипликации; третий же, собственно леви-строссовский, – это запрещение инцеста, который также является актом демультипликации матримониальных отношений. Мечта о письме галопом – это мечта об отмене мультиплицирующего орудия, вследствие такой отмены мы писали бы прямо мозгом. |