Книга Замри. Роман с театром, страница 61 – Адольф Шапиро

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Замри. Роман с театром»

📃 Cтраница 61

Он не был мелочен. Не был злопамятен. Упрям – это да. Своенравен! Оно, своенравие, выводило министерских из себя. Почему все театры сдали планы, а ваш нет? Почему такую-то бумажку Гудзук вовремя не прислал? «Станислав Янович, действительно, почему?» – «Мне почему-то думается, что это неразумно». – «Да хрен с ними, пошлите, пусть отвяжутся». – «Мне почему-то думается…» И не посылал. Казалось, нарочно злит их, не берёт в расчёт.

В министерство он приходил не отчитываться, не жаловаться, не получать указания, не советоваться. Навещал их. «Надо сходить в министерство» – это произносилось с интонацией, с какой говорят о необходимости проведать больного. И они, в свою очередь, говорили: «Вчера Гудзук приходил», будто принимали пациента со сложным диагнозом. Уж не знаю, какой диагноз поставили Гудзуку в райкоме партии, когда в шестидесятые он дал отличную характеристику работнику театра, решившему перебраться в Израиль. (Они не на шутку переполошились.) Подозреваю – «неизлечим».

Мы жили и выживали благодаря его порядочности. Станислав Янович прикрывал собой и меня, и спектакли, и театр. «Ты же на фронте руку потерял!» – использовали в ЦК последний аргумент, взывая к благоразумию. Не знаю, что ответил Гудзук. Наверняка избежал патетики и отшутился. Он не грузил меня информацией, портившей настроение. И в театре прикрывал от конфликтов, предотвращая их. И не подчёркивал это. Сказывалась всё та же нетеатральность – не любил первого плана. Не хотел быть на виду. Зрители так и не увидели в фойе, среди прочих, его портрет. Любые доводы наталкивались на «Мне почему-то думается, что этого не нужно». На театральных праздниках Гудзука приходилось вытаскивать из задних рядов, из толпы, но он тут же исчезал.

Я мало знаю о его жизни до театра. Предпочитал не говорить о себе. Лишь рассказал, как его едва не загребли в немецкую армию. Спрятался в сарае и чудом спасся. Потом пришла Советская армия. Снова в сарай. Нашли, забрали, и не успел оглянуться, как был принят в партию. Ни слова о ранении и послевоенных передрягах. Куда устроить молодого латышского коммуниста, потерявшего руку на войне? В горком, инструктором. Но вскоре руководство обвинили в национализме и чистили аппарат. Гудзука сослали в театр. Это произошло в шестьдесят первом, а спустя год он показал мне Братское кладбище Риги.

Не исключено, как раз горкомовский опыт дал ему то знание системы изнутри, которое во многом определило его поведение в будущем. При живом уме и наблюдательности, он не мог не понять, от какой чепухи зависит жизнь человека в этом обществе, насколько она ничем не гарантирована. Поневоле станешь фаталистом. Это освобождает от вечной тревоги и осторожности.

Тот самый «космополит», чьё пианино бродило по этажам нашего подъезда, прошедший фронт и лагерь, наставлял меня: «Веди себя раскованно, говори что вздумается, рассказывай анекдоты. Пока время не пришло, тебя не возьмут. А придёт – загребут, даже если молчал и анекдотов не рассказывал». Нечто подобное понимал, по-моему, Гудзук. И в подобной немудрёной мудрости скрывалась тайна его бесстрашия.

Когда Станислав понял, что пришло время нас брать, вёл себя изумительно достойно. Но не стоит говорить – другого от него и не ждали. Вот только жаль – на сцену мой директор отказался выйти и в последний вечер театра.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь