Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Я понимал не больше редактора. «Иннокентий Михайлович, но вы что же… вот это наизусть?..» – задал я ожидаемый им вопрос. «Конечно, я только кончил озвучивать многосерийный документальный фильм о Ленине. Меня заставляли переозвучивать его по двадцать раз. Я бы и во сне мог всё это повторить». Эту новеллу Смоктуновский рассказывал в лицах, изображая и редактора, и себя, и даже летучку, на которой он не присутствовал. Я передал довольно точно, но не удивлюсь, если кто-то расскажет иначе, с другими деталями. Знакомые свидетельствуют об этой особенности рассказов Иннокентия Михайловича. Ну и что? Ведь дело не в документальности, а в способности всё время творить, доводить характеры и ситуацию до предельной выразительности. Вернувшись из Америки, решил посмотреть запись спектакля, сделанную телевидением. Хотелось вспомнить. К удивлению, не обнаружил многого из того, о чём пишу. Зато появились случайные, необязательные вещи. Спектакль без присмотра не жилец. Поэтому захотелось что-то записать. Со Смоктуновским было хорошо. Восхищала готовность сразу же проверить на площадке любое задание. И выполнял он его с такой отдачей, что зримо обнаруживалась правильность или ошибочность режиссёрской гипотезы. Лентяи и лабухи воспринимали эту готовность как чудачество, посмеивались и подшучивали. Это бесило. Не понимали, кто рядом с ними, точнее – с кем рядом они. (Впрочем, слово «рядом» тоже неуместно.) Довелось видеть, как молодой актёр, наглец первостатейный, давал Иннокентию Михайловичу советы, как играть. Бесило и его прекраснодушие, и то, что он не реагирует на подтрунивание, снисходителен к коллегам, их неподготовленности к работе. Казалось, не замечает. Но как-то мы возвращались после репетиции, и он неожиданно сказал: «Вы с ними построже. Они иначе не понимают». Всё видел и всё замечал. «Кеша» – звали его друзья, а за глаза – кому не лень. «Кому не лень» – не счесть было. «Я вчера видел Кешу, ну, знаешь…», «Я сказал Кеше…», «Мы с Кешей…» и тому подобное. Присасывание театральной шушеры к Артисту столь же противно, сколь и старо. Но в случае со Смоктуновским есть своеобразные нюансы. Нежное, короткое, простоватое, детское обращение «Кеша» соответствовало той атмосфере, которую создавал вокруг себя Иннокентий Михайлович. Он хотел, чтобы окружающие судили о нём так, как он этого хотел. Подчёркнутая расположенность к собеседнику, преувеличенная открытость, неизменная приветливость, исключительная вежливость, улыбка, опережающая слова собеседника, – что скрывалось за этой «завесой»? Пожалуй, не встречал более закрытого человека, чем Смоктуновский. Истинный характер его душевных движений и мыслей не разгадать. Границы между непосредственностью и мистификацией, игрой, страданием и клоунадой были размыты. Со стороны казалось – подыгрывает собеседнику. Создавал провокационное поле вокруг себя. Уверен, за маской Кеши артист скрывал лицо подлинной драмы. Но, если он не хотел приоткрывать её, стоит ли нам туда заглядывать? В конце концов, её черты различимы в сыгранных им ролях. «Для его славы уже ничего не нужно. Но он нужен для нашей славы». На сдаче макета Олег Табаков, который играл Бутона, спросил: «Почему эта пьеса пользуется зрительским успехом, но по-настоящему редко получается?» Олег Павлович умеет выхватить из роя каверзных вопросов самый заковыристый. И тут не промахнулся. Было много интерпретаций «Кабалы», но, пожалуй, ни одного спектакля, который стал бы открытием. Почему? Играется как концерт для фортепиано с оркестром, а это симфония. Булгаков – симфонист. Оттого ему так близко было искусство Художественного театра. Ансамблевое начало как нельзя более отвечало мышлению автора «Мастера и Маргариты». Мощное, широкое звучание темы Мольера вырастает из разнозвучия тем пьесы и совершенной инструментовки. |