Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Тогда не оценил всей взвешенности мгновенной реакции. Для этого надо было увидеть перекошенное от боли лицо Табакова в финале спектакля. Тело Мольера ещё за кулисами. Лагранж: «Почему вы не идёте к нему?» Бутон, глотая слёзы: «Не хочу». Мне выпало прощаться с двумя руководителями Художественного. Каждый из них был по-своему дорог. В утро похорон Ефремова – звонок: придите до начала панихиды, «соберутся свои». У входа в театр Швыдкой, тогда министр культуры. «Мы осиротели», – сказал и обнял. «Кого-то ждёт», – решил я. У гроба Олега Николаевича и впрямь свои. Хорошее, тихое расставание… Вдруг шёпот, шиканье, типа «посторонитесь», «в сторонку»… Размахивая левой рукой, правая – прижата, на сцену влетел новый президент. Замер у гроба, удалился. Его стремительность впечатлила. Кто знал, что вообще-то он надолго? Без шиканья, таинственно, как Шаррон у Булгакова, у гроба Олега Павловича возник старый новый президент. Постоял, пожал руки близким, присел рядом с вдовой… Юра Рост кивнул: за нашей спиной и у порталов… Охрана Короля-Солнца в нашем спектакле им в подмётки не годилась. В глубине сцены, с экрана на происходившее с прищуром глядел Бутон Табакова и, казалось, в который раз «прибегнув к хитрости», кричал: «Ничего не случилось. Почему непременно что-нибудь должно случиться? Я беседовал с господином де Мольером и крикнул: да здравствует король! Имеет Бутон право хоть что-нибудь кричать? Он и кричит. Да здравствует король!» В день похорон Ефремова шло «На дне». На поминки мы не могли остаться. В антракте подошёл Табаков: «Давай сделаем то, что хотел Олег?» Я понял, о чём речь: «Давай». Когда Олегу Николаевичу стало тяжело играть Мольера, он не раз предлагал, уговаривал меня передать роль Лёлику (так в «Современнике» звали Табакова). Я не соглашался: тогда надо сочинять новый спектакль. При всей любви к Ефремову до сих пор не уверен, что это стоило делать. А уж в те напряжённые дни, когда другой Олег приступил к руководству Художественным, – точно не следовало. И время, и обстановка не помогали. Стук, грохот, скрежет. Олег Павлович с азартом переустраивал сцену, цеха, службы, всё, что можно перестроить. Это предвещало серьёзные перемены во внутренней жизни МХТ. Машков, вернувшийся из Голливуда, предусмотрительно застолбил в контракте верхний зал и спокойно репетировал «№ 13». А я с новым директором (О. П. Табаковым) в поисках места для Булгакова мотался с «Кабалой» по углам и фойе, спасаясь от шума, как от инквизиции. А куда деваться? Оля Хенкина, помощник Олега, сидит неподалёку, её стол в центре Зелёного фойе. В помещении дирекции тоже ремонт, большая пертурбация. Олег не сентиментален – кабинет Ефремова не узнать, всё новёхонькое. Артист в заботах, звонках, встречах, доставании, совещаниях. Подъём, испытываемый Олегом Павловичем, и… драма одиночества последних лет булгаковского Мольера. Поневоле вспоминался Олег Николаевич… Табаков всегда удивлял разнообразием талантов, у него (кульминация жизни!) – стройка, репертуар, банки, цеха, деньги, спонсоры… Я допустил непростительный для режиссёра промах: вошёл в его положение. Добиться, чтобы он отключился от дел, – нереально. Значит, не считаясь с понятным желанием Олега начать жизнь в МХТ именно с этой роли, стоило отложить премьеру. |