Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Такой шок я ещё испытаю однажды, когда увижу на сцене невысокую ростом Аспасию Папатанасиу, большую трагическую актрису. Но там всё началось звериным воем Медеи за кулисами, а здесь журчал завораживающий музыкальностью диалог вприкуску с колотым сахаром. Они макали его в блюдце, смаковали и сплетничали, но какая властная сила исходила от них, подчиняя зал. Уверенность, что возможен лишь условный театр, упёрлась во что-то невиданное. Выйдя на улицу, я долго рассматривал сидящего в кресле перед театром Островского. Он хорошо чувствовал себя в домашнем халате в центре города. Спустя десятилетия, когда приступил к репетициям в Малом, показалось, что драматург, с карандашиком и записной книжкой в руках, стал задумчивее. Всё случилось по воле случая (мне нравится такая тавтология). Критик Вера Максимова, служившая в театре, передала предложение руководства о постановке. Сразу согласился. Новый опыт. Ало-бронзовый зал, Ермоловское фойе с серовским портретом актрисы, благородная синева стен, самодостаточная мебель, корифеи в массивных рамах. Зайдёшь в буфет – тут же вспоминаешь: «Мы артисты, наше место в буфете». Похоже, Островский это не сочинил, услышал от какого-нибудь Шмаги. Не поймёшь, каким образом одно цепляется за другое. Старые артисты учили начинающих: я тебе – петельку, ты мне – крючочек. Я что-то знал о Малом по мифам, рождённым в кабинетах. Как и те, что сочиняются ныне, они выдавались за коллективную память. Жизнь в них столь же безвкусна, как вода «от производителя» в сравнении с родниковой. Но записи очевидцев, детали, рассказы знатоков… – и клубок распутывается. Стоило узнать, до чего нехотя Малый изживал привычки крепостного театра, как актёры кидали на галёрку смелое слово и боялись омрачить царскую ложу, – и он стал роднее и фантастичнее. Тут от сезона к сезону, десятилетиями, гуляли парами великие пьесы – с поделками, самоотречение – с премьерством, свободомыслие – с холуйством. «Как вы смели прийти к Мочалову, когда знали, что он пьёт?» – вскричал трагик и выпроводил из дома директора Императорских театров Гедеонова, прибывшего из столицы смотреть его Гамлета. А актёр Бантышев дрался, не желая уступить ступени, целовал след поднимавшейся по лестнице пассии директора. За анекдотичными сюжетами – эпоха, характеры. Станиславский запомнил казус с актрисой Медведевой на похоронах Александра III. Преисполнившись верноподданническими чувствами (дали пенсию), старуха пожелала увидеть траурное шествие. Сняли окно в доме на Мясницкой, запаслись нашатырём, но, когда процессия шла мимо, она закричала: «Зад-то, зад-то какой!» Кучер на козлах катафалка так её ошеломил, что она проглядела гроб царя. Непосредственная Медведева, раньше игравшая гранд-дам, объединяла врагов Островского. (Среди участников сходок в её доме бывал и Щепкин.) Она возмущалась натурализмом его пьес, стиранием границ между жизнью и рампой. Обвиняла в том, что нынешние ревнители традиций зовут чернухой. Будет натяжкой сказать, что это занимало меня в дни репетиций в Малом. Но порой, глядя на величественный зал или сидя в кабинете с лепниной, казалось: я чувствую дыхание той борьбы, что веками шла в Императорском и вокруг него. «Дети солнца» не попадали на магистральные дороги Малого. Романтизмом не отличались, бытописанием тоже, и далеки от полотен, которыми театр баловал власть (на перекрестье эпох – «Целина» по Брежневу, сразу вслед – спектакль о царе Николае II, а потом и «Смута» министра культуры Мединского). |