Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Единица – не ноль. Если допустить кощунство, думать, что в самоуходе из жизни Маяковского есть предначертание, то оно в приговоре, вынесенном им себе. «Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил». Марина Цветаева. Цитаты отдаляют от спектаклей. Но они – о слышанном и виденном. Горький, Брэдбери, Клаус Манн. «Дети солнца», «451° по Фаренгейту», «Мефисто». Начало ХХ века, середина, всегда. Учёные, пожарные, артисты. Растерянность, становление личности, деградация. Малый театр, Et Сetera, МХТ. «Не важно, что именно ты делаешь, важно, чтобы всё, к чему ты прикасаешься, меняло форму, чтобы в нём оставалась частица тебя самого», – совет американского фантаста, которым не стоит пренебрегать. Когда вышла книжка «Как закрывался занавес», я, разнообразя пожелания тем, кому её дарил, приписывал: при любом положении занавеса. В антиутопии Брэдбери и в горьковских «Детях солнца» есть общий мотив. Предчувствие большой беды. Ещё – одиночество тех, кого звали интеллигенцией. Попытки её диалога с враждебным миром провалились. Мало кто сознавал неминуемость катастрофы, грозящей обнулить срок людской цивилизации. У американского фантаста-футуролога – атомный смерч и гибель города. У русского реалиста – разгул холеры, от которой не спрячешься. Обе вещи написаны в эпоху канунов и не в кабинетах. Горькому в Петропавловской крепости по требованию предоставили бумагу. Брэдбери сочинял в годы маккартизма и говорил о своей книге как о реакции на происходящее. Писал в библиотеке, беря напрокат пишущую машинку. Горького вели злость и обида, текст не отделан, но впечатляет будничным безумством. Душевнобольная сестра учёного чует в вечно пьяном слесаре будущего погромщика, но кто её слышит? Как не слышат и ветеринара, чью тоску по героическому венчает самоубийство… Сам учёный глух ко всему, кроме науки. Главное событие пьесы без событий – накопление ненависти, которая выливается в холерный бунт, тот самый – бессмысленный, беспощадный. Брэдбери верит в цикличность хода истории: «А потом, возможно, наступит новый век тьмы, и придётся опять всё начинать сначала». Прекраснодушие химика, уверяющего, что люди унаследовали свет от своего светила, сеет страх посильнее. Фразу о том, что мы должны быть яркими, как солнце, пришлось оборвать, поставив многоточие: «Люди должны быть…» Какими должны быть, с ходу не скажешь, но надо согласиться с вековой мудростью, которую напоминает фантаст: «Есть время молчать и время говорить». Академик Сахаров, продолжающий что-то доказывать даже с выключенным микрофоном, – самый сильный эпизод перестроечных дискуссий. Из вчера в завтра с остановками В спорах о завтра участвовал спектакль по Брэдбери. Он вызвал вот уже четырнадцатый год неугасающее внимание публики и приступ демонстративного равнодушия критиков. Не хочу их упрекать, они, как и мы, – жертвы своих иллюзий и амбиций. Насколько их статьи тогда прошли мимо меня, настолько волнуют сейчас. «Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя…» Никогда не собирал вырезки с рецензиями, хранил газеты целиком. Спустя годы соседство статей о театре с эпохальными событиями проливало новый свет на минувшее. Не знаю, где эти стопки, зато – милости просим в Интернет! |