Книга Замри. Роман с театром, страница 382 – Адольф Шапиро

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Замри. Роман с театром»

📃 Cтраница 382

В «Саде» Станиславского, как никакая другая, волновала проблема выбора, стоящая перед братом и сестрой. Поэтому они, а не Лопахин, как предполагал автор, оказались в центре спектакля. Во многом благодаря игре Книппер и тому, что после долгих размышлений К. С. всё-таки решил взять себе Гаева.

Он не думал о солирующих партиях. Примеривался к написанному для него Лопахину, но не решился (хотя и говорил о готовности играть даже Шарлотту).

Суть не в том, что, по мнению, разделяемому Лилиной, ему не давались характеры простых людей. И не в том, что смущали ассоциации, неизбежные при исполнении им роли купца. Предвидя это, Чехов акцентировал – Лопахин лишён «фокусов». Да и руки у него, как заметил автор, с тонкими, как у артиста, пальцами. Видимо, рассчитывал вызвать у К. С. желание опровергнуть предрассудки, связанные с его средой, от которых тот изрядно натерпелся (от Чехова тоже).

Но воспользоваться подмостками как трибуной для полемики – не по Станиславскому. Лучше сыграть Гаева. Тут актёр мог помочь себе-режиссёру выявить то, ради чего ставился спектакль.

В речах Гаева многие видят словоблудие чудака, у которого представления о мире до нелепого расходятся с реальностью. Но К. С. его понимал. Даже тогда, когда, взволнованный продажей сада, он не нашел ничего лучшего, чем апеллировать в поисках справедливости к старому книжному шкафу.

Неприспособленность к жизни не вина – беда. Бескорыстие – не беда, сила. Для кого-то игнорирование забот о средствах к существованию – дурость. Но не глупее ли думать об этом в час угрозы, нависшей над тем, что выше денег?

Культурный слой земли истощился. Не питает соками деревья, и они не дают плодов. Но есть тоненький слой чего-то нематериального, куда более значимого: история этих мест, предания, то, без чего уважающим себя людям – не быть.

Продать свой сад – самоубийство. Лучше очутиться на улице, сохранив ему верность. Тогда можно, не стыдясь, жить памятью о нём. В конце концов, ностальгия – не весёлый, но в иных обстоятельствах возможный способ бытия. Но ведь вырубят? Выхода нет. Не знаю, не знаю, это уже без меня, без меня.

Станиславский не идеализировал героя. Бродящий по дому в безукоризненном костюме, с белым платком в холёной руке, среди голых стен, где вместо портретов пятна невыгоревших обоев, Гаев выглядел шутовски. Как же потешал этот гладко выбритый дворянин бородачей на аукционе. Хорошо, на торгах молчал, а не говорил слетевшимся акулам, как мужик его любит.

«Я – человек восьмидесятых годов…» Гаев особо выделял эти слова в сцене с племянницей. Не замечал, что диалог оборван. «Опять ты, дядя!» – для Ани его эмоции не больше, чем откровения прорабов перестройки для сегодняшних молодых.

Пусть так. Но смысл игры артиста заключался в том, что его герой, хоть и стал пародией на себя, не растерял человеческие черты. За ним убеждения и хоть наивные, неоправдавшиеся, но благородные прожекты «об идеалах добра и справедливости». Восьмидесятые годы – время молодости Кости Алексеева.

Гаев рыдал, прощаясь с домочадцами, с садом – свидетелем того, чему не повториться. А если вспомнить, что для вызова точной эмоции режиссёр часто советовал прибегать к самой близкой ассоциации, то не исключено – он, как актёр, вкладывал в это расставание и горечь по поводу будущего своего вишнёвого театра.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь