Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Пастуший рожок, перелив бубенцов, цокот лошадиных копыт, шкаф с едва держащимися от старости фанерками, связки зонтиков, кожаное кресло, огонёк спиртовки – без всего этого жизнь безлика. Выруби сад, и уже не объяснишь, где ты живёшь. В степи. В стольких-то километрах от железной дороги. Обыденное становится исключительным по мере исчезновения. С годами оно обнаруживает историческую ценность, вызывает размышления о вечном. То житейское, из чего слагается поэзия, обрело у Станиславского устойчивые формы. Они повторялись в спектаклях, как рефрен в стихотворении. Вид утомлённого солнца, сгущавшихся сумерек, тумана, окутывавшего землю во втором акте «Вишнёвого сада», перекликался с первым действием «Чайки». Керосиновые лампы с молочно-туманным стеклом – непременные свидетели вечерних посиделок во всех его сочинениях. На стенах портреты, картинки, напоминающие о прошлом семей. У Прозоровых – отец-генерал, у Гаева – выцветшая акварель с рысаками фамильного завода. Весной из распахнутых окон слышен гомон птиц. Уху режиссёра милы птичьи концерты, впрочем, как и лягушачьи. Болотный хор, дебютировавший в «Чайке», гастролировал на поляне, где задержались по пути из города хозяева сада. «Дети, совершенные дети…» – сокрушался Чехов в чайном буфете МХТ. Раздражённый тем, что пейзаж Симова не южный, он не мог вынести Алексеева с гребёнкой у рта, сосредоточенно ищущего тон лягушечьего кваканья. А Вишневский, курлыкавший за кулисами голубем, чирикающий Москвин… За кажущейся необязательностью этих забав крылся расчёт. Режиссёр знал: тот, кто целует столик в детской, восторгается щебетом птиц, забыв о тяготах наступающего дня, содрогнётся оттого, что радость бытия истончается. Сваленные во дворе вещи Прозоровых и покинувшая свои места, сбившаяся в кучу мебель в гостиной Гаева – последние акты одной и той же драмы. Намерение Наташи из «Трёх сестёр» срубить еловую аллею и клён, «понасажать цветочков, цветочков», чтобы был запах, и проект Лопахина по возведению дач на земле имения в чём-то совпадают. Чем упорнее театр обнаруживал эту связь, тем больше гневался Чехов. Зачем комедия предстала драмой? В своих претензиях к театру драматург порой терял юмор, что раньше ему не было свойственно. Он бунтовал против стиля и режиссёрских приёмов Станиславского. Тех, что принесли признание его пьесам и в глазах публики слились с его именем. «Знаете, я бы хотел, чтобы меня играли совсем просто, примитивно… Вот как в старое время… Комната… На авансцене – диван, стулья. И хорошие актёры играют… Вот и всё… Чтобы без птиц и без бутафорских настроений… Очень бы хотел посмотреть мою пьесу в таком исполнении…» – вот что! Но именно таким зрелищем была злополучная петербургская «Чайка»! Остаётся предположить – Чехов хотел ещё раз понять, чего стоит его текст без посредничества режиссуры Станиславского. «Интересует меня, провалилась бы моя пьеса?.. Очень это любопытно! Пожалуй, провалилась бы… А может быть, и нет…» Драматург-новатор в конце пути хочет проверить себя консервативным театром. Что-то бесконечно грустное, содержательное, по-чеховски трагикомическое в этой коллизии. Не в ней ли причина конфликта автора со своим театром? Станиславский, если бы и хотел, не мог бы исполнить желание Чехова. Как раз с помощью его пьес он окончательно порвал со старым театром, стал равен себе. Впрочем, всё это – горячка. Антон Павлович знал силу своего театрального губителя, отчеканив – «Когда он режиссёр, он художник». |